Это должно быть огромное недоразумение. Так и должно быть.

НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО

Лиззи

25 апреля 2000 года

— Что ты, чёрт возьми, сделал с моей сестрой… — Лиз?

— Вы не можете держать нас здесь вечно… — Это я, Хью.

— Она ребёнок, ты чудовище. Она — маленькая, а ты… — Ты меня слышишь, Лиз?

— Он — монстр, Лиззи. Тебе нужно уйти… — Я рядом, хорошо?

— Мне так жаль, что я не защитил вас обеих… — Я не оставлю тебя одну, Лиз, обещаю. — Беги, Лиззи, и не оглядывайся… — Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что. Хью!

УМЕРШАЯ ДЕВУШКА И ТИХАЯ СЕСТРА

Хьюи

27 апреля 2000 года

В ночь с 24 апреля 2000 года Кива Янг покинула семейный дом посреди ночи, доехала до пешеходного моста в Баллилаггине и покончила с собой.

Ничего в этом не имело смысла.

Почему Кива бросилась в реку.

Почему она была в Баллилаггине, а не в Техасе, как должна была быть.

Почему оставила сестру одну в доме той ночью.

Почему её парень, который ночевал у них, не остановил её. Почему письмо, которое она оставила для Кэтрин, было не похоже на неё.

Почему Лиз не связалась со мной ни разу за эти три недели.

Почему ни одно из моих сообщений не получило ответа.

У меня было много вопросов, на которые, я боялся, никогда не будет ответов, потому что всё, что оставила Кива — это разбросанные кусочки пазла, ведущие в никуда.

Из-за этого жандармы и её семья могли опираться только на то, что говорил её парень.

По словам Марка, настроение Кивы резко ухудшилось за последние три недели, потому что она не могла поехать к родителям, как планировала. Марк рассказал полиции, что у Лиззи диагностировали биполярное расстройство, и она перенесла психотический срыв в то утро, когда они должны были вылетать.

Кива тогда позвонила родителям, чтобы рассказать им о состоянии сестры, и тогда отец сообщил ей, что они останутся дома и не поедут.

Он сказал, что за последние несколько месяцев заметил, что Кива злоупотребляет лекарствами, выписанными сестре.

Когда Кэтрин и Майк прилетели домой через два дня, они подтвердили детективу, что их дочь действительно позвонила им тем утром и передала те же сведения. Они также подтвердили, что общались со своей старшей дочерью в последующие три недели и заметили ухудшение её настроения, а также знали, что она употребляет запрещённые вещества после неудачи на выпускных экзаменах в прошлом году.

В ночь её смерти Марк рассказал следователям, что когда он проснулся и обнаружил, что её нет, у него появилось дурное предчувствие. Тогда он разбудил Лиз, которую по просьбе отца Кива держала в сильно седативном состоянии, посадил её в машину и поехал искать девушку. Когда его спросили, почему за эти три недели ни разу не вызвали врача или семейного друга для Лиззи, Марк ответил, что Кива стыдилась болезни сестры, что у Лиз были частые и сильные приступы гнева, и что родители научили их справляться с этим втайне.

Марк сказал, что во время своей поисковой езды по городу он впервые заметил сирены и мигалки у реки. Он почувствовал панику и направился к мосту, думая, что это может быть связано с Кивой, и тогда увидел, как жандармы и пожарные вытаскивают из реки его девушку.

После этого Марк замолчал, сказав, что больше ничего не помнит о той ночи и отказывался говорить об этом.

Вопросов оставалось очень много, а рассказ Марка был единственным источником информации, потому что его девушка умерла, а моя — молчала.

Лиззи не говорила с той ночи, когда Кива умерла.

Не когда жандармы просили у неё показания.

Не когда я пришёл в дом.

Не когда вызывали врачей.

Не когда её родители прилетели из Штатов.

С тех пор ни одного слова не вышло из её уст — с той самой ночи, когда гардаи вытащили из реки безжизненное тело её сестры.

***

Кладу кусок пиццы на бумажную тарелку, я пробирался сквозь толпу сочувствующих на кухне у моей девушки и направился наверх, в её комнату.

Она была именно там, где я её оставил.

Погружённая под одеяло.

— Ну же, Лиз, у меня есть еда. Никакой реакции.

Ни даже малейшего движения.

— Я знаю, ты меня слышишь. Поставив тарелку на импровизированный матрас — тот, на котором я спал каждую ночь с тех пор, как умерла её сестра, — я перелез через гору одеял и сел на край её кровати, держа тарелку в руках.

— Итак, у тебя есть два варианта, — спокойно сказал я, отламывая кусок. — Ты можешь сесть и съесть это сама, или я покормлю тебя.

Способ не важен. Главное — чтобы ты поела.

Я не хотел казаться бессердечным мудаком, но Лиз не могла прожить без еды, а её родители слишком поглощены горем, чтобы взять ситуацию в свои руки.

Вступаю я.

— Значит, будет «вертолётный» обед. Переместив тарелку на её тумбочку, я отломал маленький кусочек пиццы и поднёс к её губам. — Ну же, Лиз. Погладил её по щеке свободной рукой, пытаясь вернуть её к жизни. — Один кусочек для меня?

Её тело заметно дрогнуло, и она открыла рот.

Слава богу.

— Вот так, — похвалил я, когда она приняла кусочек. — Теперь нужно жевать, Лиз. Снова погладил её по щеке, вытирая свежие слёзы, стекавшие из покрасневших глаз. — Ты можешь?

Без возражений она прожевала кусочек и, казалось, ждала дальнейших инструкций.

— Можешь проглотить, Лиз, — сказал я, чувствуя, как сердце снова разрывается от боли в этом бесконечном кошмаре. Когда она сделала это, я отломал следующий кусок и повторил ритуал, пока она не съела весь кусок, за исключением корочки — она лежала, и я не хотел, чтобы она поперхнулась.

Когда она съела достаточно, чтобы протянуть ещё один день, я аккуратно вытер ей лицо и устроился на кровати напротив. Её бледно-голубые глаза смотрели прямо на меня — опухшие и покрасневшие.

— Я люблю тебя, — прошептал я, положив руку ей на щёку. — Я всегда буду рядом.

Лиз не ответила словами, но когда она положила дрожащую руку мне на щёку, я понял — она меня слышит. Она ещё здесь.

ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕШЬ МЕНЯ, СЛАДЕНЬКАЯ

Лиззи

30 апреля 2000 года

— Почему ты ничего не сделал…

— Майкл, она всего лишь ребёнок…

— Почему ты не помог ей? Она была тебе семьёй! Ты должен был что-то сделать…

Онемев, я вцепилась в верёвки качелей по бокам и ударяла ногами по земле каждый раз, когда пролетала достаточно низко.

Даже отсюда я всё ещё слышала их в доме.

Разливают чай. Едят сэндвичи.

Разговаривают.

Ведут себя так, будто мир всё ещё крутится.

Заткнитесь.

Заткнитесь.

Да заткнитесь же, чёрт возьми!

Предательство заполнило пустую оболочку в моей груди, подпитанное ненавистью такой силы, что мне хотелось закричать.

Глаза жгло от слёз.

По телу расползалась ледяная стужа, превращая сердце в лёд.

Гнев засел глубоко в костях.

Это было несправедливо.

— Я весь день пытался набраться смелости, чтобы поговорить с тобой, но не нашёл нужных слов, — сказал знакомый голос, и я повернулась, чтобы увидеть, как Гибси садится на соседние качели. — Поэтому я просто посижу с тобой, ладно?

Помоги мне, хотелось закричать. Ты единственный, кто может.

Мой голос снова предал меня — как и тогда, когда я была ребёнком.

Я не могла ничего сказать.

Я только смотрела в его большие серые глаза, силой мысли умоляя его услышать то, чего не могла произнести вслух.

— Я хочу уйти, — умоляла я, чувствуя себя разбитой и потерянной, когда шатаясь подошла к сестре. — Пожалуйста, Кива… — Упав на колени в её комнате, я схватила её за руку и сжала. — Заставь его отпустить нас…