Я всегда знала, что люблю Хьюи, но за это лето мои чувства к нему только усилились. Как корни высокого дуба на лугу, уходящие глубоко под землю, любовь, которую я испытывала к этому парню, настолько крепко овладела моим сердцем, что я честно думала, что не смогу жить без него.

Даже в самые тёмные ночи, когда мне казалось, что смерть — единственный выход, я крепко держалась за мысль, что смогу пережить эту боль моего изуродованного разума, если это значит, что смогу быть с ним. Если я умру — его не будет рядом, и я не вынесу этого.

Поэтому я должна была продолжать.

Я должна была бороться.

***

— Мама звонила, — объявил Хьюи в пятницу вечером, когда мы мыли посуду после ужина. — Сегодня забрала мою форму.

— Для Томмена? — спросила я, ставя мыльную кружку на сушилку. — Да, — ответил он, хватая кружку, чтобы вытереть её своим полотенцем. — Я начинаю 30 августа.

— Ох. — Моё сердце упало. — Хотела бы я поехать с тобой. — И я не меньше хочу, чтобы ты поехала, — ответил он, открывая дверцу шкафа и ставя туда кружку. — Когда ты возвращаешься в Sacred Heart?

— Тоже 30 августа, как и ты. — Я покачала головой от разочарования. — Это так несправедливо, Хьюи. Я должна быть с тобой в первом классе.

— Я знаю, Лиз, — ответил он, звуча так же расстроенно. — Я согласен.

— Я слишком стара, чтобы ещё два года сидеть в начальной школе.

— Ты слишком умна, чтобы сидеть в начальной школе ещё два года. — Мне будет четырнадцать, когда я перейду в среднюю школу. — Я потянулась к раковине, вынимая пробку и наблюдая, как вода уходит в слив. — Все будут думать, что со мной что-то не так.

— Нет, не будут, — быстро опроверг Хьюи моё заявление, аккуратно сложив полотенце и положив его на сушилку. — Потому что с тобой всё в порядке. К тому же, после экзаменов junior cert всё выровняется. — Он взял меня за руку и притянул к себе. — Ты можешь пропустить четвёртый класс, и тогда мы будем всего на год разницы. — Я знаю. — Дрожащим голосом я прижалась щекой к его шее и обхватила его за талию. — Но я просто хочу быть с тобой сейчас. — Ты со мной сейчас. — Обхватив меня за талию одной рукой, он другой прижал затылок и прошептал: — А я с тобой.

Я глубоко выдохнула, закрывая веки, и тело моё расслабилось в его объятиях. — Ты вызываешь во мне столько чувств.

— В хорошем или плохом смысле?

— В самом лучшем.

— Вот и отлично, — улыбнулся он, явно наслаждаясь моментом. — У меня так же, Лиз.

Но это не было так.

Не могло быть.

Он не мог понять тех чувств, которые он пробуждал глубоко во мне, или реакции моего тела на его прикосновения. Я знала, что не должна так чувствовать, поэтому не решалась ему сказать, но с каждым днём это становилось всё сильнее.

То, что сначала было лёгким трепетом в груди при каждом его прикосновении, превратилось в настоятельное желание, которое нужно было удовлетворить, а потом в настоящую жажду.

Держать меня за руку немного облегчало эту жажду, а объятия смягчали её ещё больше, но я всё равно была голодна и не знала, как остановиться.

В голове постоянно крутилась наша беседа о «плохом прикосновении», и я отчётливо понимала, что должна держать руки при себе.

Что мне нельзя касаться его.

Поцелуи лишь усиливали боль, из-за чего моё тело двигалось странно рядом с ним. Ещё хуже была безумная потребность водить руками по его коже там, где я знала, что нельзя.

Это сбивало меня с толку, потому что все ужасные вещи, которые заставлял делать меня тот монстр, все эти страшные поступки, которые причиняли мне боль и заставляли плакать, — именно это я хотела от этого парня.

Монстр ушёл, — эхом в моей голове прозвучал голос, похожий на голос сестры. — Ты теперь свободна.

Нет, я не была.

Потому что монстр мог уйти, но я никогда не буду свободна от него.

От того, что он сделал со мной.

От того, что заставляло меня хотеть содрать кожу с костей от жажды. — Что случилось? — голос Хьюи прервал мои мысли, и он отстранился, внимательно глядя на меня своими заботливыми карими глазами. — Ты вдруг застыла как статуя.

— Ничего, — ответила я, глядя на него. — Я просто мечтала.

— Обо мне? — подмигнул он с игривой улыбкой.

— Да, Хьюи. — Я заставила себя улыбнуться. — О тебе.

— Что это? — вдруг спросил он, схватив мою руку.

— Что что?

— Это. — Он закатил рукав и показал на моё запястье. — Что это, чёрт возьми, Лиз?

— Ничего, — пробормотала я, вырывая руку из его захвата и опуская рукав обратно. — Просто забудь об этом, ладно?

— Как мне это забыть? — вырвалось у него, он снова взял мою руку.

— Ты обещала.

Боль в сердце вызывал не предательский взгляд, а забота.

И страх.

— Со мной всё в порядке, Хьюи. — Я заставила себя удерживать с ним зрительный контакт. — Видишь? — Я показала на свою улыбающуюся лицо. — Всё нормально.

ЛЕТО В ОЛД ХОЛЛ ХАУС

Хьюи

27 августа 2000 года

После того как я провёл всё лето, валяясь на надувном матрасе в комнате Лиззи, я чувствовал уверенность в том, что если не стану кардиохирургом, то вполне смогу попробовать себя в онкологии или психиатрии.

Я был к этому готов.

Я вполне понимал, что мой спокойный подход в медицинском кризисе резко отличался от поведения большинства парней моего возраста, но, с другой стороны, большинству моих сверстников совсем не было интересно хирургическое вмешательство на аортальном клапане. Единственное, что действительно мешало — это моё сердце, которое, казалось, билось только ради той девушки, в комнате которой я жил.

Потому что когда ей больно, черт возьми, я тоже это чувствовал. Каждую ночь без исключения Лиз просыпалась в панике, и каждую ночь никто не приходил к ней проверить, всё ли в порядке. Неважно, как громко она кричала и как сильно была взволнована — её оставляли одну с её демонами.

В первую ночь, когда это случилось, я лежал неподвижно на матрасе, слишком боясь пойти к ней, чтобы отец не подумал, что у меня какието мысли — и он ясно дал понять, что мне не следует их иметь. Я понимал, что Кэтрин сейчас слишком слаба и физически неспособна помочь дочери, но у Майка были две вполне рабочие ноги и два вполне рабочих уха.

Когда в ту ночь никто не появился, а Лиз продолжала плакать, я сам принял решение и залез к ней в кровать. Когда она поняла, что я там, она вскарабкалась ко мне на грудь и вцепилась в меня крепче, чем Гибси, когда у него был плохой сон.

После той ночи это стало привычкой. Лиз просыпалась посреди ночи, а я выползал из своей кровати и забирался в её. Там она обвивала меня руками и ногами и держалась изо всех сил, а я шептал ей слова утешения на ухо. Плач прекращался, но сильная дрожь продолжалась до рассвета. Она не отпускала меня, пока в комнате не становилось достаточно светло, чтобы прогнать тени, и я тоже.

Иногда она горячо говорила о монстрах в своей комнате, о страшных женщинах в голове и кошмарах, которые её мучили. Хотя её ночные шёпоты редко были связными, я внимательно слушал каждое слово, потому что понимал — она пытается сказать что-то важное. Что-то, что её разум не может осмыслить.

Каждую ночь я ждал, когда моя девушка позовёт меня к своей кровати, а затем слушал внимательно, надеясь, что её блестящий ум даст мне хоть что-то, с чем можно работать. Хоть какой-то маленький кусочек связанной памяти, чтобы я мог помочь ей.

Я понимал, что доказательств нет, и моя мать считала, что я больше вредил, чем помогал, уделяя ей столько внимания, но моё сердце уверяло меня, что я на верном пути. Я знал Лиззи почти всю свою жизнь, и что-то внутри подсказывало мне — надо доверять её инстинктам. Чёрт возьми, даже мой собственный внутренний голос, который никогда меня не подводил, требовал поверить ей.

Поэтому я собирался поддерживать её сто пятьдесят процентов, как на людях, так и в личной жизни, пока не сделаю свой последний вздох. Единственное, чего я не мог принять — это её желание наказывать