Кроме того, мне велели полностью избегать контактов с этим извергом и даже не переходить улицу, когда его машина стояла во дворе.

Как будто мне было дело.

Я не стал бы мочиться на этого ублюдка даже если бы он горел.

Не когда он стал источником этого живого кошмара.

Из-за его действий по моему миру была проведена чёткая линия — с одной стороны мой самый старый друг, а с другой — моя девушка. От всей этой истории у меня стоял желудок на месте, и я честно не думал, что кто-то может чувствовать себя настолько разорванным на части, как я.

Потому что я верил ей.

Власти сомневались в её рассказе, взрослые называли её психически больной, но я знал Лиззи Янг лучше всех, и если бы они смогли быть терпеливыми и взглянуть дальше своих долбаных предрассудков, они бы увидели то, что видел я.

Девушку, которая говорит правду.

Я понимал, что её история менялась и путается после похорон — от того, что Марк сам толкнул Киву в воду до того, что он стал причиной, почему она прыгнула, — но это не потому, что Лиззи лгала. Она была травмирована. Ей просто нужно было время, чтобы собрать свои мысли, но, похоже, закон не так воспринимал эти дыры в её рассказе. В отличие от остальных, я ни на секунду не сомневался в своей девушке.

Если Лиззи говорит, что Марк изнасиловал её сестру — значит, так и было.

Меня больше всего ломала её внезапная и сильная ненависть к Гибси. Она винила его в смерти Кивы так же сильно, как и Марка. Возможно, даже больше. Я видел это в её глазах в тот день у могилы, когда она упала перед ним на колени. Как будто в её голове что-то щёлкнуло, и он стал её смертельным врагом. Я понимал, что она не мыслит рационально, и не винил её, но мне было больно видеть, как она направляет свою боль против Гибси.

Потому что, хотя я верил Лиззи насчёт Марка, я был абсолютно уверен — Гибси ни в чём не виноват.

Он был так же невинен, как и она.

В тот день внутри неё что-то умерло. Часть моей девушки ушла вместе с сестрой, и я не мог это остановить.

Как будто смерть сестры сломала важную часть её разума, и я уже не мог достучаться до неё, как раньше. Свет в её глазах исчез, и перемены в характере были быстры и резки.

Лиз стала гораздо закрытее и агрессивнее, с резкими перепадами настроения, от которых у человека могла закружиться голова. Её подъёмы были нервирующими, а падения — пугающими. В любой момент она могла сменить холодность и отчуждённость на ласку и навязчивость.

Я учился на опыте, находил способы обходить её перепады настроения, но было очевидно — она уже не та, что раньше. И что бы я ни делал, не мог вернуть ту часть её души, которая умерла той ночью.

Оставалось только держаться за те осколки, что ещё можно было достать.

Держаться изо всех сил и молиться, чтобы она не ускользнула из моих рук.

Я поправил спящую девушку у себя на коленях, прислонился к подушкам за спиной и заставил сердце биться ровно. Я чувствовал, как сквозь ткань рубашки просачиваются её слёзы, но не пошевелился. Даже во сне она плакала по всему, что потеряла, и это разбивало мне сердце.

Щека прижалась к моей груди, руки сжимали мою рубашку, и Лиз цеплялась за меня, словно я был её последним спасением. Иногда мне казалось, что я и правда таков.

Я стал тем, кто приходит на помощь, когда она теряет рассудок. Наверное, потому что я был единственным, кто имел смелость копаться у неё в голове и вернуть её обратно.

Её отец уж точно никаких усилий не прилагал. Напротив, Майк эмоционально отключился после похорон, а Кэтрин, пока была в живых, не могла подняться с постели. Клэр была словно щенок — полна любви и заботы, но без глубины, а Гибси стал её самообъявленным врагом. Патрик не знал, как помочь, и из-за разлада между нашими семьями моя мать тоже была бессильна.

Остался я.

— Хью? — пробормотала она сонно.

— Да, Лиз, — ответил я мягко. — Я здесь.

— Я здесь?

— Мы оба здесь.

— Я не сплю?

— Нет, Лиз, мы оба не спим, — прошептал я, ласково гладя её щёку. — Ты бодрствуешь и находишься в своей комнате.

— Со мной?

— Со мной, — тихо сказал я и взял её за руку. — Чувствуешь меня?

Дыхание сбилось.

— Чувствую.

— Слышишь меня?

— Слышу.

— Молодец, — похвалил я, наклонив голову и поцеловав макушку. — Я так сильно тебя люблю.

— Не смотря ни на что? — со всхлипом сжала мою рубашку. — Да, Лиз. — Сердце громко билось в груди, и я снова поцеловал её волосы. — Не смотря ни на что.

НИКОГДА НЕ ВЕРИЛИ И НИКОГДА НЕ БУДУТ

Лиззи

29 мая 2000 года

— Кива? — прошептала я в темноте, зная, что, хоть она и была на противоположной стороне комнаты, всё равно могла меня слышать.

— Мы здесь умрём?

Долго не было ответа, а когда она наконец заговорила, её голос звучал иначе, не так, как раньше. — Нет, Лиз. — Слова были растянуты и невнятны. — Я не позволю этому случиться с тобой.

Я всхлипнула, обхватила колени руками и покачивалась взад-вперёд. — А ты?

Тишина.

Внутри меня поднялась паника.

— Я ненавижу твою комнату, — выдавила я, зарывшись лицом в колени. — Я больше не хочу здесь быть.

— Я тоже, — ответила она, голос дрожал. — Я хочу папу.

— Я — нет, — всхлипнула я, чувствуя, как тело дрожит от холода. — Я просто хочу Хью…

После её похорон гарды проводили формальное расследование, которое сразу же закрыли, как только судебно-медицинское заключение указало причину смерти моей сестры — самоубийство.

Все встали на его сторону.

Потому что история Марка сходилась, а моя — нет.

Потому что он был в своём уме, а меня называли больным ребёнком.

Потому что Джерард Гибсон не захотел мне помогать.

В жизни я не могла быть уверена во многом — мне всегда было трудно отличать сны от реальности — но в одном я была абсолютно уверена.

Не имело значения, что бы я ни говорила и ни делала по поводу той ночи.

Никто не встанет на мою сторону.

Никто не поверит мне.

Никогда не верили и никогда не поверят.

Так зачем тогда пытаться?

Зачем тогда заботиться? Зачем тогда дышать?

КОГДА ДЕВУШКИ ПЛАЧУТ, А СВИНЬИ ЛЕТАЮТ

Хьюи

1 июня 2000 года

— Почему ты просто не дашь мне умереть! — крикнула Лиззи, швыряя свою фарфоровую копилку в стену. — Я больше не хочу здесь быть!

Фарфор разбился на десяток острых осколков, а из живота свинки высыпались монеты и бумажные деньги. — Никто меня не понимает! Весь остальной мир мог не понимать её, но я понимал — чёрт возьми, понимал, и поэтому точно знал, что она задумала, когда опустилась на колени.

— Отдай мне, — приказал я, напряжённо сокращая расстояние между нами. — Отдай мне сейчас, Лиз.

— Ч-чего? — рыдая, она сжалась в позу эмбриона, прижимая руки к животу.

— Ты прекрасно знаешь, — выдавил я, опускаясь на колени, чтобы вырвать из её рук окровавленный осколок фарфора. — И даже не думай об этом.

— Я плохой человек, Хью, — сказала она, разбивая мне сердце. — Ты должен просто отпустить меня.

Я знал, что Лиззи не хотела говорить это на самом деле — это была боль утраты, но всё равно было больно слышать.

С тех пор как состоялись похороны, я ни разу не ходил ни на плавание, ни на регби, предпочитая проводить всё свободное время вне школы с девушкой. Но ничего из того, что я говорил или делал, не помогало. Враждебность тренеров и команды из-за моего отсутствия было тяжело принять, но я с радостью терпел это, если только мог облегчить её боль.

Проблема была в том, что я начал думать — я делаю ей больше вреда, чем пользы.

Но как я мог оставить её одну с этим?

Я не мог.

— Нет, нет, нет! — закричала Лиз, когда я направился к мусорной корзине в её комнате. — Не уходи, Хью! — Ползком добралась до меня, цепляясь за всё, что могла. — Пожалуйста, пожалуйста! Я не хотела, клянусь! Я буду хорошей, обещаю!