Вот как! И у нее то же самое. Дежа вю, честное слово! Где же я мог ее видеть? Ну не на вечеринке же: такие глаза вовек не забудешь! Даже если увидел их после третьего абсента…
Двойная доза «Террафлю» подействовала быстро. Маша спала, а коктейль витаминов и антибиотиков гнал из нее жар. Она ворочалась во сне, что-то шептала. Я сидел рядом и изредка промокал испарину на ее лбу платком, смоченным в холодной воде.
⠀⠀
Потом меня все-таки сморило. Это я понял уже утром, когда проснулся. И обругал себя: тоже мне, взялся сон охранять, рыцарь!
А настроение было удивительно светлым. Наверное, из-за сна, который мне привиделся. Я отчетливо вспомнил… нет, не сам сон… только ощущение этого сна: нечто яркое, чистое, спокойное.
И утро оказалось таким же. Похоже, ночью выпал снег, а тут еще ярко засветило солнце — все искрилось и переливалось на ровной снежной, будто льняной, скатерти… И тут я вспомнил самое главное: сегодня же девятое! Девятое марта!
Меня словно током ударило. Я посмотрел на Машу. Свернувшись калачиком под пледом, она безмятежно сопела. А я? В любой момент — может быть, прямо здесь, в этой уютной квартире, неведомая сила, мое проклятие, нанесет удар. И тогда бедной Маше вдобавок к простуде прибавятся еще и хлопоты с бездыханным телом несчастного Джо. Значит, надо срочно уходить. Лучше уж меня, холодного и посиневшего, подберет в сугробе труповозка — спишут как замерзшего бомжа. И никому никаких проблем.
Надо только записку оставить, чтоб не беспокоилась. Хорошо еще, что вчера не додумался телефон ей свой дать, а то вот как могло выйти: «Здравствуйте, можно услышать Джо?» — «Иосифа Давидыча? А он умер. Сегодня сообщили: в сугробе подобрали. Напился, наверное, вчера и замерз. Насмерть». (Моя квартирная хозяйка никогда не отличалась тактом.)
Сейчас набросаю что-нибудь. Ах, черт, как назло, не взял блокнот! Ручку взял, а блокнот — нет. Ну не на зеркале же губной помадой писать!
Стараясь не шуметь, я на цыпочках прокрался через всю комнату. Искомая бумажка оказалась каким-то телефонным счетом. Сойдет.
И что же написать? Я задумался, поднял глаза. Взгляд скользнул по старинному, пятидесятых годов, механическому календарю с массивным гербом СССР, истекшему воском подсвечнику, пожелтевшим фотографиям на стене… Стоп, календарь!
Немного побуревшая от времени пластинка с надписью «март», над ней — окошко для числа.
Десятое. Десятое марта.
Я помотал головой, зажмурился, снова открыл глаза. Наваждение не исчезло. Гордая, как ракета Гагарина, единичка и пухленький нолик словно издевались надо мной. Я судорожно закатал рукав свитера, зацепился за ремешок часов, рванул — ткань затрещала. Старые верные «Сейко» услужливо помигивали двумя точками, разделяя часы и минуты. Дрожащими пальцами я нажал на правую верхнюю кнопку. «Сейко» моргнули, появилась дата: «03.10.2002. SUN». «Воскресенье, — машинально отметил я. — Десятое марта».
То есть не девятое. Десятое.
Маша все так же спокойно спала под пледом. Я подошел, укрыл ее поудобнее, легонько прикоснулся к тонкой, почти прозрачной руке. И стал ждать пробуждения…
⠀⠀
Господи, Мария, кто же ты такая?
Всё это время… все эти попытки, растянутые на год — вечный, крутящийся словно в карусели, — получается, я искал тебя. И наконец нашел. Круг замкнулся, и я выглянул за его край. Что же теперь?
Мария и Иосиф… Какое знакомое сочетание имен, а?
⠀⠀
⠀⠀
№ 4
⠀⠀
Людмила и Александр Белаш
Станция Финистер
Как ни странно, но мы тоже биологи. Это своего рода биологическая станция.
Герберт Уэллс. Остров доктора Моро
Старый прохиндей дон Флорес неплохо потрудился на своем веку: и взятки брал в суде, и темные дела улаживал за мзду, и с помощью подкупленных почтовых служащих читал чужие письма — ничем не брезговал. Иригойен, Урибуру или Хусто — ему было все равно, кто сегодня главный в Буэнос-Айресе; он добывал песо, фунты и доллары. И не его вина, что главное сокровище он упустил. В ту пору — а умер дон Флорес де Ларра в 1936-м — знали только переливание крови, а о том, чтобы вшить кому-нибудь чужую печень, даже не мечтали.
Дон Флорес заботливо сохранял копии вскрытых им писем, и за это адвокат Каэтано де Ларра, видевший деда лишь на старых фото, был ему весьма признателен. Пожелтевшие от времени листки, покрытые мелким почерком Флореса, позволяли шантажировать тех, кто не хотел огласки старых семейных тайн. Грязные сделки, измены, дети, прижитые от любовников… Но оказалось, что самое ценное в этой коллекции содержалось в письме, адресованном во Французскую Полинезию и подписанном одной буквой «S».
Откровения S побудили Каэтано заняться тщательными розысками, тем более что S прямо говорил адресату: сведения об опытах 1877–1887 годов на острове Ноубл — лживые или намеренно неполные, архив и лабораторные журналы с описаниями экспериментов не сгорели, а, скорее всего, похищены тем же случайным визитером, что описал дела на Ноубле в духе сказки о безумном ученом.
Сам S поступил умнее: покидая Аргентину, он вывез все свои бумаги до единой.
Каэтано рассчитывал когда-нибудь добраться и до бумаг S.Oн был уверен, что работы S содержат тот же (или другой, что еще интересней) способ надежной ксенотрансплантации. Органы животных — и человеку, вы представляете?!
Патент на такое изобретение мог бы озолотить род де Ларра на вечные времена. Как же они — эти ученые сычи, эксперты из университета — не поняли тогда, в паузе между мировыми войнами, какие барыши это сулит!.. Наверное, S забежал слишком далеко вперед, чтобы его оценили по заслугам.
Интернет позволил Каэтано вычислить возможных держателей ценных бумаг с острова Ноубл — не зря же в Сети спесиво вывешены генеалогические схемы английских фамилий. Осторожная переписка и несколько сеансов связи по телефону с Англией определили того, кто, сам не подозревая, сидел на сундуке с деньгами: Олстон Чарлз Прендик, 32-х лет, менеджер, проживающий в лондонском районе Брентфорд.
Тут уж было не обойтись без личного знакомства, хотя Каэтано не нравилось общаться с англичанами. Когда он переживал за солдат на Мальвинских островах, мальчишка Олстон наверняка вопил в приступе военной лихорадки: «Вышвырнем латинос с Фолклендов!»
Олстон назначил свидание в пабе. Видимо, небрежно повертев визитку, решил: «Невелика птица — всего-то адвокатишка-аргентинец».
Каэтано рассчитывал минимум на ресторан, и выбор Прендика его немного обидел.
При встрече стало ясно, что житейский опыт и разница в пятнадцать лет что-нибудь да значат, В подтянутом, высоком, голубоглазом Олстоне чувствовалась имперская закалка — это у британцев в крови, однако Каэтано, толстенький и лысоватый, с первых слов завел речь о бумагах — и не прогадал: менеджеру Олстону многое хотелось узнать, и он поневоле начал говорить больше, чем следовало:
— Слушайте, Ларра, почему этими документами регулярно интересуются бродяги, алкоголики и иностранцы? Это длится с Первой мировой, и вы очередной продолжатель традиции. Я сомневаюсь, что там зашифрованы координаты алмазного клада. Будь оно так, деда или отца давно бы убили, а документы — выкрали. Вы все приезжаете как будто убедиться, что эта макулатура цела, а мы, Прендики, по-прежнему в ней ничего не смыслим… Что ж, я ее читал и консультировался на сей счет. Какой-то ранний, варварский этап науки: вивисекция, пересадки лап и ушей у собак… причем сплошные неудачи. Расскажите-ка мне, в чем тут соль, а то наш разговор не состоится. Итак?
