— Вот смотри, — сказал он и двумя руками нажал на короткий конец качелей, вслед за чем длинный конец со свистом описал мгновенную дугу. — Видишь, как быстро? А если сделать рычаг до неба не такой, конечно, не железный, то с ним можно в мгновение ока умчать куда угодно…

В течение нескольких дней после уроков Алекс помогал новому другу устанавливать в кабине приборы и был очень доволен, что занимается таким замечательным делом. А господин Кони теперь утверждает, что они — преступники, поскольку пытаются нарушить закон, причем не просто закон, а закон природы. Впрочем, пока они еще не преступники. Volere — non crimen хотеть — не преступление.

С трудом дождавшись конца занятий, Алекс помчался к Стасюлевичу. Тот выслушал сбивчивые объяснения мальчика и усмехнулся:

— Не бойся. Я же не делаю ничего плохого. Кому может повредить, если я полечу быстрее света? Давай лучше испытывать машину. Утром я окончил наладку.

Открылась калитка и в проеме появился господин Кони. Он не переступил невидимой черты — чужие владения неприкосновенны! — но, остановившись на пороге, внушительно произнес:

— Грегор Стасюлевич! До меня дошли сведения, что вы занимаетесь противозаконной деятельностью. Предупреждаю, что законы природы нельзя безнаказанно нарушать. — Тут господин Кони заметил стоящего возле агрегата Алекса. — Что я вижу? Алекс Капоне? Воистину, mala herba cito crescit — дурная трава быстро растет. Ступайте за мной, юноша! А вас, господин Стасюлевич, я обвиняю в совращении малолетних. Вас привлекут к суду!

— Для этого меня прежде надо догнать. — Грегор усмехнулся и шагнул в будку.

Его палец уже касался кнопки, когда рядом с ним выросли фигуры двух полисменов. Неуловимым движением они заломили изобретателю руки за спину.

— Нарушение закона, — проскрипел один из полисменов.

— Flagrante delicto — с поличным, — добавил второй. — Вы арестованы.

— Я же ничего… — начал было Грегор, но блюстители порядка уже волокли его прочь.

— Вот злонравия достойные плоды, — мстительно сказал господин Кони. — Я же предупреждал, что закон природы невозможно нарушить.

— Но ведь он никому не сделал плохого! — крикнул Алекс. — За что его арестовали?

— Lex dura, sed lex — закон суров но… это закон, — очередной дежурной фразой откликнулся юрист. — А вы, молодой человек, идите сюда. С вами я буду разбираться отдельно.

Даже теперь господин Кони не переступил запретной границы, оставаясь на общественной земле.

— Не пойду! — опять крикнул Алекс.

Он бросился в кабину одиноко стоящей машины и ткнул в кнопку пуска. Железные пальцы сомкнулись на его запястьях, рванув руки назад.

— Нарушение закона, — проскрипел полисмен.

— Flagrante delicto — добавил второй — Вы арестованы.

— Не имеете права! — завопил Алекс — Я еще маленький!

— В случае несовершеннолетия правонарушителя, — констатировал первый блюститель порядка, — ответственность за его действия несут родители.

— Или лица, их заменяющие, — добавил второй.

— Мой опекун — господин юрисконсульт Кони! — подсказал Алекс.

Полисмены оставили Алекса и двинулись к господину Кони.

— Погодите! — запротестовал тот, но полисмены уже волокли его прочь.

— Lex dura sed lex! — крикнул вслед Алекс. — Прощайте, господин Кони!

На этот раз он беспрепятственно нажал кнопку, и кабина, описав мгновенную дугу, взмыла к звездам.

⠀⠀

⠀⠀

Владислав Петров

Время под колоколом

Его католическое величество король Испании Карлос II возвращался в Толедо из Эскориала в дурном расположении духа. Часть пути он проделал верхом и теперь, утомленный, сидел, забившись в угол кареты, и по старой привычке грыз ногти. Он ощущал, как в глубине души поднимается волна черной желчи, и с непонятным даже ему самому наслаждением ждал, когда она окончательно созреет и выплеснется наружу. Против ожидания, пребывание в Эскориале не развлекло короля. Строительство нового дворца продвигалось медленно — не хватало денег. Замок-дворец выглядел символом всего, что делалось в гигантских королевских владениях: размах, претензия на величественность, мрачность и неоконченность. Хозяйство страны находилось в совершенном расстройстве. Карлос уже подумывал над тем, чтобы по примеру отца, короля Филиппа II, объявить государственное банкротство. Казна была пуста — все съедали многочисленные войны. Бурлили Нидерланды, строила козни Франция, вероломная Англия, кишащая еретиками, мешала властвовать на море. Всюду мерещились заговоры, проклятые лютеране плодились, как черви из гнили и, казалось, никакие костры не смогут выжечь эту заразу…

Королевский кортеж перевалил по мосту Алькантара через напоенную осенними дождями Тахо, колеса застучали по мостовой. Карлос вялой рукой сдвинул занавеску. День близился к вечеру. Убранная золотом карета неслась по притихшим улицам Толедо, и редкие горожане, как мыши, спешили забиться в щели и подворотни, чтобы не попасться на глаза своему отцу и заступнику — своему королю.

⠀⠀

В то самое время, когда вереница экипажей, сопровождаемая отрядом конной гвардии, приближалась к Алькасару, толедскому замку его величества, чиновник инквизиции лиценциат^[78] дон Кристобаль обедал в компании альгвасила^[79] Камачо. В обязанности дона Кристобаля входило знать все, что происходит в Алькасаре; он принадлежал к изобильной армии здешних соглядатаев и по роду деятельности не гнушался дружбой с альгвасилами и поварами, портными и камеристками, прачками и сторожами, которые — вольно или невольно — снабжали его самыми разнообразными сведениями. Ему оставалось только отделить зерна от плевел и донести драгоценные крупицы до своего покровителя дона Мануэля де Сааведры, секретаря великого инквизитора.

Близость с чиновником инквизиции столь же опасна, сколь и полезна, поэтому сотрапезник лиценциата, боясь сболтнуть лишнее, предпочитал помалкивать. Он часто прикладывался к кувшину и по любому поводу согласно кивал.

Разговор шел о гибели в Эскориале шута Диего.

— Все в руке Божьей, — сказал дон Кристобаль, приступая к десерту. — Теперь место Диего свободно. Остальные шуты чересчур глупы. Правда, остается еще Себастьян, но мне кажется, он в немилости у Его величества.

— Вы, лиценциат, правы. Король никогда не простит Себастьяну ту выходку.

— Какую выходку? Я ничего об этом не знаю.

— Но вы же сами сказали, что Себастьян в немилости.

— Я сказал: мне кажется. Но я не знаю ни о какой выходке.

Камачо растерянно заморгал и потянулся к стакану. Как-то само собой всегда получалось, что дон Кристобаль ставил его в тупик. В Алькасаре вряд ли нашелся бы человек, не знавший, в чем провинился Себастьян, но дворцовая челядь старательно обходила эту историю — слишком плохо она грозила закончиться.

⠀⠀

После вечерней молитвы у Его величества разболелась голова — давала себя знать усталость. Но он отверг предложение лейб-медика поставить пиявки; с детства питал отвращение к этим противным тварям. Ребенком он постоянно болел, потом здоровье поправилось, но от тех лет так и остались непропорционально большая голова, узкая впалая грудь, кривые ноги и тщательно скрываемая, но все равно очевидная ненависть к тем, кого природа одарила более благородной внешностью. Может быть как раз поэтому всем придворным Карлос предпочитал шутов, чьи физические недостатки превосходили его собственные. Но королевская благосклонность обходилась шутам недешево. Карлос ничем не выразил своего недовольства медленной постройкой дворца, когда слушал в Эскориале объяснения архитектора де Эрреры. Но его раздражение нередко проявлялось весьма странным образом. Увидев на верхушке недостроенной стены траву, проросшую между плохо пригнанными камнями, он вдруг приказал шуту Диего немедля вырвать ее. Ослушаться горбун не посмел. Уже ухватившись за злосчастные стебельки, он сорвался и упал на заготовленные строителями гранитные глыбы. Похоронили шута с почестями: все-таки он был дворянином и умер на службе у короля. А сам король, подавленный происшедшим, не находил себе покоя. Крайне мнительный, он узрел в гибели Диего недоброе предзнаменование и, бессильный унять тревогу, наливался, как гноем, тоской и ненавистью.