— Зовусь я Лешко Коцек, герба Рысь, буду из Люблинской шляхты. А добрые ли вести, пан Михал, того мне не ведомо. То тебе решать. — И Алексей, почтительно склонившись, протянул наместнику свернутую и запечатанную белым воском грамоту.
— Э, брат посол, — отмахнулся тот. — Я это дело не сильно люблю. Учили отцы-монахи, учили, ан, видать, без толку… Пану Янушу. Он у нас грамотей.
Галозский принял грамоту, сломал печать и, повернувшись к костру, впился глазами в строки. Пока он читал, Гродзинский поинтересовался:
— Что ж ты пеше, пан Лешек? Или коня в лесу бросил?
— Бросил, пан Михал, как Бог свят, бросил. Он теперь только волкам и сгодится. Сильно гнал я за вами, вот конь и не выдержал.
— Что ж нам теперь с тобой, пан, делать? Свободных коней в отряде нету.
Алексей пожал плечами:
— Да уж как-нибудь.
В этот миг Галозский смял грамоту и гаркнул такое ругательство, аж елки лапами затрясли.
— Что ты, что ты, пан Януш? — удивленно вскинул брови Гродзинский. — Бога не гневи!
— Измена! — крикнул Януш и в сердцах швырнул бумажный комок на снег. — Черная ложь и всей Речи Посполитой damnum[95]!
— Да что там?
— Здесь сказано, что Михаил Романов в Ипатьевском монастыре укрылся, alias[96] нет его в поместье. А нам приказано немедленно recedere[97] к войскам пана гетмана!
— Быть того не может! Ты ж меня убеждал, что Романов в городе, так?
— Убеждал, убеждаю и под присягой на том стоять буду! Имею argumentem[98]! — опять закричал Галозский. — А в грамоте этой брехня! Брехня и измена!
Тут Алексей пришурился:
— Ты что, пан Януш, слову гетмана не веришь?
— Я слову гетмана верю. Я разным всяким ночным находникам не верю!
— Выходит, я письмо поддельное привез? — грозно вопросил Алексей, на что тут же попытался вмешаться наместник:
— Тише, тише, пан Лешек, никто тебя не винит.
Но было уже поздно.
— Я его виню, пан Михал, я! — срывая голос выкрикнул Галозский. — Он брешет! Ante omnia[99] брешет, что он — посол Жолкевского. И про коня брешет! Пусть скажет, откуда такой шустрый вылез? За сколько сребреников продался?
— Ах, я брешу, достопочтенный пан? — Глаза посланца Алексея опасно потемнели, рука опустилась вниз, к рукоятке сабли.
— Брешешь!
— То, naн, canis[100] брешет, кою ты на герб налепил.
— У мой собаки зубы не твоему коту облезлому чета! — И пан Януш неуловимым движение обнажил клинок…
Далеко-далеко, за много лет и верст отсюда, пожилой профессор схватился за голову: «Предупреждал ведь! Что-то теперь будет?»
Если бы Алексей мог слышать учителя, то сказал бы ему: «Простите, Иван Осипович, но я узнал Галозского. Его флюсную рожу!.. Третья международная конференция аспирантов и молодых ученых в Кракове. Там он на фуршете за два стола от меня стоял, рядом с фээсбэшниками. Подающий надежды аспирант. Или агент. Вот потому и Женя с Пашей не вернулись».
Но объясниться с учителем не было ни времени, ни возможностей. Поэтому последний аспирант сделал то, что посчитал должным, — оголил саблю.
— Сейчас выясним, пан задира, кто тут брешет, а кто за правду радеет!
— Тише, тише, Панове! — попытался урезонить их наместник. — Что ж вы, право, сцепились, KaKfelis et canis[101].
Но Галозский не унимался:
— Нельзя никак! Он не только измену замыслил, но и честь мою шляхетскую затронул, герб опорочив! Если за первое я еще согласен арестовать негодяя и судом судить, то за личное insulta[102] рубиться насмерть буду!
Алексей не дрогнул:
— Consentior[103] я, пан, с тобой сразиться. Чтоб неповадно было прочим меня в брехне уличать!
— Так становись, пан!
— Libenter[104], пан! Кольчуги, кирасы, жупаны на снег! Грудь на грудь!
— Вот это по-рыцарски! — прищелкнул языком Гродзинский. Он уже понял: забияк не унять.
Почти весь отряд сбежался поглядеть на поединок Галозского с заезжим шляхтичем. Пана Януша уважали как славного рубаку и ссориться с ним побаивались. Алексей быстро разделся до нательного белья, а шапку повесил на куст, поэтому картина предстоящего боя была перед не находящим себе места профессором как на ладони.
— Ну, начнем, пан? — Януш несколько раз взмахнул саблей, рассекая стылый воздух.
— Не хочешь помолиться? — отвечал гонец, заводя левую руку за спину.
— Отец Небесный меня и таким примет за мои дела. А вот ты без покаяния сдохнешь.
Клинки встретились, осторожно столкнулись, отпрянули. Снова столкнулись. Цок. Цок-цок.
Противники оказались достойны друг друга и кружили на вытоптанной между кострами площадке. Цок-цок. Цок-цок-цок.
Алексей ускорил темп, чередуя серии ударов на верхний и нижний уровни. Януш отступал, отводя сыплющиеся на него выпады. Цок-цок-цок. Цок…
— А! Пся крев! — Галозский схватился за плечо. Застиранный рукав рубахи тотчас пропитался кровью.
— Гербовой вспомнил, пан? — позволил себе усмехнуться московский аспирант. — Сейчас скулить будешь.
— Лайно кошачье! — Януш нанес удар такой силы, что отбросил саблю противника назад. Теперь уж не было места тонкой игре клинков — каждый взмах грозил смертью.
Гнусно пискнул зуммер факса. Потом зашуршала, выползая из его утробы, бумага…
Галозский закрутил Алексея вокруг себя, и они вылетели за пределы вытоптанного круга, сразу увязнув в снегу…
Иван Осипович протянул руку и, не глядя, оторвал листок рядом с перфорацией. Впился глазами в текст…
Измаранный кровью Галозский, припав на одно колено, прижимал горсть снега к ране. Алексей лежал ничком в парующей на морозе черной луже…
«И этот! Прости, Алеша! Я вас на смерть послал, теперь мой черед!»
Что-то бормоча в бороду, профессор вытащил из шкафчика драный овчинный армяк, напялил его, приладил облезлый треух, затем, нагнувшись, намотал онучи.
«До встречи, Панове!»
Быстро пробарабанил пальцами по клавиатуре и шагнул в шлюз установленной на автоматический режим темпоральной камеры. Установка негромко загудела, по приборной доске гуськом пробежали цветные огоньки.
Наступила тишина. Аварийка освещала опустевшее кресло, безжизненный пульт и черный прямоугольник стола, на котором розовым пятном выделялась смятая бумага. Там, на этой криво оторванной ленте факса, черными жучками-шашелями значились буквы: «Срочно вызываем заведующего московской лабораторией исследования времени в Варшаву для дачи показаний по случаю антигосударственного применения вверенного оборудования».
А поверх этих строк — размашистая надпись красным маркером: «Пошли на хрен!» И подпись: «И. О. Сусанин».
⠀⠀
⠀⠀
№ 10
⠀⠀
Максим Ситников
Башня
Когда спрашивали, почему я стал астронавтом, то мой ответ всегда был таким: «Меня позвал внутренний голос, или зов Вселенной». Правда, с детства я мечтал быть врачом и космос не вызывал у меня никаких эмоций, но когда мне исполнилось пятнадцать лет, я услышал зов Вселенной.
