— Спасибо! — провозгласил Седой, и все двинулись вниз. Видимо, и это было привычным ритуалом.

— Девиз нашей верфи — «Зашпаклюем!» — объясняла Ящерка Лису, пока все курили на скамейке под ярким солнышком. — Боевой клич — «Фантаст!». Это наш боцман. Ты его еще узнаешь. Если что не так, сразу зовут его. Он может давать дереву ценные советы, и дерево слушается. Но он уехал за кое-каким инструментом и чего-то пропал.

Лис, ничего не отвечая, расслабленно смотрел вперед и вверх, на так полюбившееся ему небо с исчезающей в нем бело-голубой церковью.

— Смотрите, — сказала Ящерка, показывая на торчавшую между двумя мастерскими деревяшку, — кажется, кто-то новое дерево посадил.

— Да нет, — возразил один из строителей, с которым Лис еще не успел познакомиться, — оно само выросло. Почва-то хорошая, удобренная.

— Ишь чего удумали, черти! — Седой подошел к деревяшке, выдернул ее из земли и показал собравшимся проклюнувшиеся белые корешки. — Твою дивизию! Вы так не шутите! Оно ж если тут вырастет, то оба дома выворотит.

Сверху раздался одинокий звон рынды.

— Чего сидите? — вопросил Седой. — Работать пора!

Лис и не заметил, как оказался на скамейке один. Жаркое летнее небо обнимало его вместе с землей, которой касались Лисовы ноги, так что ему казалось, будто он и эта земля приблизительно одинакового размера — как двое детей, которых отец обнимает одновременно. Зато отец-небо здесь был поистине огромным — совсем не таким, как в ста метрах от этой скамейки, за кустами, на помоечном поле.

И тут появился тот, кого на верфи звали Фантастом: невысокий коренастый голубоглазый блондин с уже знакомой Лису аккуратной бородкой. Он нес небольшой, но явно тяжелый матерчатый саквояж — и мигом скользнул с ним в мастерскую. Тут же откуда-то из-за дерева донесся чей-то жалобный крик: «Фанта-а-аст!»

Кажется, это был голос Бассета. Ну конечно: «Фантаст!» — тут боевой клич. И Лис с удовольствием представил, что он и сам будет так призывать Фантаста. Даже уже сейчас пора, чтобы получить указания. Но пока не хотелось. Может быть, с завтрашнего дня… а сегодня — посидим на солнышке.

⠀⠀

Ирина Богомолова

О перспективе в живописи

— Приезжает твоя тетушка! — Кенди (моя жена) вбежала на террасу, размахивая каким-то листком. — Вот, только что принесли! — И, улыбаясь, она протянула мне этот листок.

Оказалась, телеграмма. Я взял ее, а Кенди передал кисти.

Видите ли, я художник. И надеюсь, когда-нибудь краткое изложение моей биографии появится хотя бы в «Малой истории искусств». Меня будет легко найти, поскольку моя фамилия должна стоять сразу же после Пикассо… Правда, не все разделяют такую мою уверенность. Вот мой сосед, мистер Стоун говорит, что если в аду есть стены, то они непременно должны быть украшены моими картинами. Но я плевать хотел на мнение выжившего из ума старикашки! Пускай мои картины висят хоть в аду, хоть в раю, хоть в придорожной забегаловке, где всего пять посетителей в неделю!.. Впрочем, насчет забегаловки я погорячился. Ведь не все такие идиоты, как мой сосед. Кенди, например, прекрасно разбирается в современном искусстве.

Я познакомился с ней прошлым летом на выставке декоративных собак, где писал портреты дам-устроительниц выставки и их четвероногих друзей. Если по мне, так услуги фотографа обошлись бы им гораздо дешевле. Я сказал об этом Клайду. (Клайд — мой приятель. Сначала эту работу предложили ему, а он уступил ее мне. По дружбе.) «Зачем им эти дурацкие портреты?» — спросил я имея в виду дам-устроительниц. «Наверное, чтобы повесить их над камином», — ответил Клайд. На том мы и порешили.

В тот день было настоящее пекло. Краски буквально плавились на палитре. Мне удалось устроиться с относительным комфортом на открытой веранде, рядом с громкоговорителем. Время от времени в громкоговорителе что-то щелкало, потом раздавалось шуршание, и следом: «Уважаемые участники выставки, разберитесь по породам и приготовьтесь к параду!» Или: «Господа участники, тщательно оботрите морды от слюны для облегчения осмотра зубной системы!» Или: «Сейчас состоится награждение призеров! Владельцы без намордников награждаться не будут».

К середине дня у меня просто рябило в глазах от всех этих болонок, шпицев чихуахуа, пекинесов и французских бульдогов…

Я заканчивал портрет президентши какого-то общества (названия не помню) по охране животных и ее мопса. От жары собаку все время клонило ко сну, а как только она засыпала, туг же начинала храпеть, и президентше постоянно приходилось ее тормошить Наконец, поднявшись со своего места, дама подошла ко мне, чтобы полюбоваться на себя и свое «золотце».

— Ну знаете ли, молодой человек! Это где же вас научили писать такие картины?! — закричала она, едва взглянув на портрет. — По-вашему, я такая толстая, с тремя подбородками и пальцами, похожими на жареные колбаски? Господи, а это кто? Кого это я держу на руках на вашей карикатуре? О Боже, золотце мое, ты только посмотри! Вместо тебя этот негодяй изобразил какую-то морскую свинку! Вас, молодой человек, пригласили сюда чтобы отображать действительность, а вы…

Я ей сказал что эту «действительность» даже несколько приукрасил, точнее — приуменьшил.

Президентша окончательно взбесилась. Она бегала вокруг меня и кричала, что я хам, наглец и вообще аморальный тип, и все тыкала мне в лицо свою, как она выразилась, морскую свинку. Ну а само «золотце» отказывалось понимать происходящее: оно начало жалобно поскуливать, потом заскулило громче, а когда и это не помогло (президентша так и не угомонилась), залаяло. Стремясь перекричать «золотце», президентша перешла на визг. (Это с ее-то тембром!)

Вокруг нас постепенно собралась толпа Она разделилась на два лагеря кто-то стал на сторону президентши (и таких было большинство), а оставшиеся — на мою сторону. Страсти накалялись все больше — противостояние двух лагерей плавно перешло в жаркую дискуссию о перспективах в живописи.

Точку во всей этой истории — и какую точку! — поставил неизвестно откуда взявшийся фокстерьер с большим рыжим пятном на белом боку. Подскочив к президентше сзади и не переставая вилять хвостом, он вцепился зубами ей в то место, которое повыше бедра, сзади опять же. Президентша охнула, на мгновение замолчала, а потом окрестности огласил звук, похожий на крик марала в брачный период. На этот звук прибежали два охранника, а также девушка, хозяйка фокстерьера. Втроем им удалось оторвать пса от дамы, вернее от того места, куда он вцепился.

— Глупый Джими, что же ты наделал! — сокрушалась девушка, пристегивая поводок к ошейнику пса. Тому нечего было возразить.

Потом охрана проводила нас до ворот.

— Забавно получилось. — Девушка улыбнулась. — Вы не находите?

Я посмотрел на нее. Решалась моя судьба.

— Как вас зовут?

— Кенди.

Судьба моя была решена. Я понял, что с этого момента и до конца моих дней, из всех женских имен я буду любить только имя Кенди, а из всех собак моя любовь будет отдана только фокстерьерам.

Через месяц мы с Кенди поженились…

И вот впервые после нашей свадьбы Кенди принесла мне нерадостные… да что там нерадостные — просто дурные вести.

Я еще раз перечитал телеграмму. Да, сомнении быть не может: тетушка Джилл намерена нанести нам визит.

— Хорошие новости? — спросила Кенди.

— Нет.

— Но как же? — Кенди явно расстроилась. А это самое ужасное для меня — видеть ее такой.