Приборы, кроме системы связи, оставались целехонькими, я включил телевизор и впервые увидел на его экране те самые раздвоенные тени и короткие цветные обрывки передач, которые потом начал называть для простоты «рекламными вставками». Мир, появлявшийся в них, показался мне чужим и непонятным, но все же там были люди. Я выпустил зонд, и приборы показали, что за бортом есть кислород, поэтому теоретически в любой момент я мог открыть шлюзовую камеру и вылезти наружу. Если кислород там есть, а телепередачи идут, значит, можно попытаться пробраться к людям. Тут-то меня и пронзила мысль: а стоит ли?

Мне ясно представился какой-нибудь викинг (или кто там жил в десятом веке), пытающийся найти свое место в веке двадцатом. Что он смог бы делать? Торговать горячими сосисками или подметать улицу? И то вряд ли — для начала необходимо выучить язык.

Я стал раздумывать о том, что же делать, но в голову ничего не лезло. Тогда я собрал в стопку все журналы и лег с ними на койку, надеясь, что мои современники, от которых уже и костей наверняка не осталось, подадут мне какую-нибудь идею. Я читал о браках и разводах кинозвезд, о премьерах и выставках и все не мог поверить, что моего мира больше нет.

И тогда мне попалась статья о Тутанхамоне. Он жил в четырнадцатом веке до нашей эры в Египте, был фараоном и умер совсем молодым. Его гробница, набитая золотом и всякими статуями, простояла неприкосновенной до девятнадцатого века — даже увядшие цветы на шее Тутанхамона сохранились. Один археолог по имени Картер нашел эту гробницу, вытащил из нее мумию и прославился на весь мир. После этого и сам Картер, и все члены его экспедиции умерли от неизвестной болезни, которую назвали «проклятие фараонов».

Тогда я впервые задумался о том, что я смогу принести людям, живущим сейчас? Бактериологическое оружие? Ядерные боеголовки? Возможно, все это у них есть, и вооружение моего корабля для них не опаснее, чем для меня — кремневое ружье. А может быть, у них вообще нет войн и наступил золотой век — кто его знает? Может быть, у меня в крови гуляют вирусы вроде гриппа или ветрянки, а для теперешних жителей Земли они смертельны. И я один могу вызвать пандемию. К тому же мне даже не объяснить им, кто я и откуда взялся. Но даже если они все поймут, то лучшее, на что я могу рассчитывать, так это на местечко в музее, а худшее — в какой-нибудь секретной лаборатории.

Я заснул и увидел себя в родном городе. Вновь, как тысячу лет назад, мчались автомобили и сияли витрины. Тутанхамон проснулся и шел в золотой маске по моей улице, неся людям имена позабытых божеств и затаившиеся до поры древние болезни, развеивая по ветру семена увядших цветов. Золотая маска улыбалась, она гляделась совершенно чужеродной по отношению ко всему, что ее окружало, и этим была страшна. Я понял одно: только сумасшедший ученый может радоваться встрече с тем, кто проспал тысячу лет в гробнице…

Следующие два дня я опять читал журналы, пока наконец не наткнулся на длинную статью о буддийской религии. Автор статьи утверждал, что высшая мудрость — это недеяние. И тут до меня наконец дошло: все, что мне осталось в жизни, это подвиг недеяния. Я никогда не раскрою стеклянную дверь и никогда не полезу наверх. Возможно, этим я спасу человечество. По крайней мере, вероятность такая есть.

Вот уже четыре года я читаю стопку старых журналов. Иногда для развлечения размышляю о самоубийстве, но каждый раз не решаюсь это сделать. Я выучил наизусть статью о недеянии и статью о Тутанхамоне, иногда режусь в покер со своей компьютерной подружкой, беспрестанно пью и всем этим совершаю подвиг, который тем выше, что никто и никогда не узнает о нем.

⠀⠀

⠀⠀

Екатерина Тренд

Корабельное дерево

Дорога петляла между грязными, заваленными мусором холмами. «Если это можно назвать холмами!» — подумал Лис, оглядываясь по сторонам. Шел он по равнине, черной, несимпатичной, чуть-чуть всхолмленной, заваленной обломками непонятного происхождения. Сам он утверждает, что забыл, зачем там оказался, а я не представляю себе другого варианта развития событий, потому что от Лиса могу ожидать чего угодно, кроме обыкновенной человеческой ежедневной работы. Лисом он назвал себя сам… а что, похож, хотя я встречала и более лисоватых людей. Но глаза, эти хитрые лисьи глаза ни с чем не спутаешь! Бедняга Лис, потерявший способность превращаться в себя настоящего и изредка вынужденный браться за глупые человеческие дела!

На горизонте возвышалось что-то похожее на лес. Он был далеко, а солнце жарило явно не по-северному. Лис где-то с удовольствием потерял рубашку и остался в одном синем комбинезоне; поле чуть звенело, но это был звон разжаренной земли, а не пугающей армады малюсеньких вампиров, из-за которых так не хочется раздеваться. День длился, лес не приближался, Лис устал и прилег на землю, лишь нашел к чему привалиться. Это был торчавший из груды щебня угол заржавленного железного ящика.

Лис достал из кармана зажигалку, сигареты, медленно и с удовольствием закурил. Вспомнить о причине и цели своего движения он не то чтобы не пытался, но даже прикладывал все усилия, чтобы не вспоминать. Ну, зовут Лисом, вышел он себе в поле, сигареты есть — чего еще надо для жизни? Эх, будь я на его месте! Можно было бы и придумать что-нибудь для себя — прошлое, будущее, — а он не хочет. Курит, смотрит вдаль на непонятный лес, щурится на солнце. Лес кажется ему необычным — словно это и не лес вовсе, а одно, странно расширившееся дерево, с ветвями, обжитыми не то летучими мышами, не то летучими лисицами. Какой-то неправильной формы у него крона, угловатая в одних местах и неожиданно ровная в других, будто эта крона не из листьев. И вроде бы под деревом виднеются какие-то домики… или так лишь кажется в жарком полуденном мареве?

Сигарета погасла, и курить больше не хотелось. И идти тоже не хотелось. Но Лис вдруг обнаружил, что уже идет: то, что он увидел там, на горизонте, заняло все его внимание. И точно — огромное дерево с кроной очень странной формы и три-четыре домика под ним — кажется, бревенчатые, с крытой черными листьями крышей.

Постепенно на фоне яркого неба показались высокие синие флагштоки с неподвижно повисшими флагами, а затем донесся неясный шум и едва уловимый запах воды. Где-то там впереди было море. Где? Может быть, сразу за этим деревом или чуть подальше. Но перед глазами выросло высокое кольцо каких-то неизвестных кустов, похожих на разноплеменную сирень — чайнскую, фарсийскую. Посажены они здесь были, видимо, специально, дорога раздваивалась и обтекала их с двух сторон так, что обзор они загораживали совершенно. Лис обогнул кусты, увидел то, что открылось за ними, и ноги его подкосились. Он опустился на колени в траву и долго вытаскивал из пачки сигарету.

А дело в том, что увидел он растущий на дереве фрегат. Или, может быть, клипер. Отсюда было заметно, что этот фрегат (или клипер) именно растет — ветви-шпангоуты уже обтянулись обшивкой, в бортах прорезались дупла пушечных портов, а где-то в несказанной вышине дерева ползала маленькая человеческая фигурка, которая подрезала лишние веточки, явно формуя из того, что осталось, какую-то скульптуру. Носовой лев был сделан именно таким способом — отрезанием лишних веток. Вот и сейчас в районе его пасти сидел верхом на ветке, проходящей чуть ниже, загорелый седой мужик с окладистой бородой и секатором подрезал подросшие зубы хищника.

Лис решился и вошел под сень дерева. Перед ним открылась целая верфь — с бревнами, досками, парусами под навесом, с несколькими небольшими лодками, уже, видимо, отрезанными от дерева, а слева от растущего корабля возвышался двухэтажный дом с пристройками, рядом — еще один домик, поменьше. Люди суетились, таская какие-то бочки, доски, шпильки. Навстречу Лису вышла длинноногая стройная блондинка в красном комбинезоне; она явно направлялась к дереву, но, завидев гостя, подошла к нему: