Босуорт поглядел по сторонам, зардевшись от смущения, сел за ударные, взял в руки палочки, примерился и сыграл на пробу короткую трель.

— Спасибо, что меня позвал, Текс. Привет, Стош, Джимми, Гло… то есть Сара. — Половски водрузил на колени помятую тубу и объявил: — «Джо Эвери». Возражений нет?

— Делай, что он говорит, Сара, — сказал ей Ред. — Это его коронный номер. Заходи, Кэм. Тоже хочешь сыграть с нами?

Человек, которого Сара еще ни разу не видела, занял место у стены. У него было худое лицо с резкими чертами, а волосы его давно выбелила седина.

— Посмотрим, — сказал он, перебирая струны банджо. — А вы что, позировать собрались или играть?

«Джо Эвери» начинается с громкой, веселой басовой фразы, и Половски сыграл её свободно и уверенно. Звуки лились с легкостью, необычной для тубы. Когда мелодию подхватила труба, Половски заиграл тише, создавая мерный ритмический фон.

Все солировали один за другим, и каждый вкладывал в музыку что-то свое. Звонкая труба местами лишь намекала на мелодию, выводя одни ноты и заставляя угадывать другие. Тромбон в руках Текса звучал мягко и сочно, а Кэм Бетанкур выделывал на банджо такие вещи, каких никогда еще никому не доводилось слышать даже в низовьях Миссисипи. Когда очередь дошла до Сары, она прикрыла глаза и заиграла так, будто вокруг никого нет, её пальцы порхали по клавишам, и ей казалось, что музыка уносит её куда-то вдаль и ввысь.

Ред играл старательно, почти не импровизируя, но это не портило дела, потому что он играл сразу в двух регистрах: в нижнем вел главную тему и тут же в верхнем — её контрапункт. Долгие, мелодичные ноты в дискантовом ключе плыли в воздухе, оттеняемые настойчивым скачущим ритмом, который держал Уолт.

Когда Ред отыграл, настал черед Норриса. Парнишка обращался с ударными так, словно в дверях не толпилось десятка два слушателей, а лицо его не заливал румянец густо-свекольного цвета. Его пассажи были больше похожи на рок, чем на джаз, но исполнял он их без сучка и задоринки.

Сара заметила среди толпы Джейни Хэч — лицо у нее, как всегда, было каменное, губы поджаты. Она мерно покачивала головой в такт музыке. Сара поймала её взгляд и беззвучно произнесла «Спасибо», но Джейни только пожала плечами в ответ, вытерла руки о штаны и шагнула в комнату.

У дальней стены комнаты лежал на боку большой контрабас. Джейни поставила его стоймя и пробежала пальцами по ладам. Когда Норрис закончил свое соло на ударных, она склонилась к грифу и подхватила партию тубы, вторя ей с неукоснительной точностью, её суровое, невозмутимое лицо до комизма не соответствовало веселой, игривой мелодии.

Сара ждала, держа пальцы над клавишами. Когда Джейни кивнула, все заиграли разом. Басы ноты Уолта, контрапункт Реда, все остальные инструменты слились в радостной неразберихе, такой характерной для диксиленда. Слушатели, толпившиеся в дверях и в коридоре, невольно разразились аплодисментами, а они продолжали играть. Сара чувствовала, как у нее мурашки бегут по спине от волнения.

Когда музыка умолкла, все несколько секунд сидели, глядя друг на друга, а из коридора неслись аплодисменты и восторженный свист. В ушах у Сары все еще звучали аккорды, она сидела неподвижно, не в силах отвести взгляда от клавишей. Потом закрыла глаза, расслабила напряженные мышцы, глубоко вздохнула и обернулась. Аплодисменты разразились с удвоенной силой. Она никак не могла понять, почему: сама она играла не лучше, чем обычно, и к тому же она была не одна, это волшебство творили все вместе. Тем не менее она с улыбкой приняла хвалу.

— Вот это да! — произнес Текс, и трубач по имени Стош звонко треснул его по спине. Уолт тряс руку Норрису, а другой рукой показывал на него, приглашая публику аплодировать. Босуорт, улыбаясь во весь рот, встал, судорожно кивнул и тут же снова уселся на место.

Джейни Хэч стояла, прислонившись к контрабасу. Поймав взгляд Сары, она пристально посмотрела на нее, потом на Реда, потом снова на нее и подняла одну бровь. Сара кивнула ей, и на каменном лице Джейни Хэч на мгновение промелькнула улыбка.

⠀⠀

⠀⠀

Евгений Чемеревский

Корсар

Первые испанцы, в давние времена бросившие якорь в бухте Поюшего Краба, научили островитян более всех благ почитать две вещи: Пречистую Деву и ежедневную сиесту. Простодушные туземцы очень обрадовались новой заступнице. Каждая хижина взялась усердно молиться собственной пестрой кукле, свято веря, что она может больше, нежели рука, набившая её соломой. Пришлось объяснять, что дары и молитвы полагаются не всякому крашеному рукоделию, но единственной деревянной деве в церкви Святой Троицы. Немного поартачившись, туземцы согласились и на это, хотя храмовая святыня и казалась им чересчур остроноса и тоща в бедрах.

С сиестой получилось намного проще. Тому на руку было тропическое солнце, надолго застревавшее в зените и насквозь пропекавшее сухой неподвижный воздух. Каждый спасался от этого ада в меру своего достатка: кто в завешанных циновками и пальмовыми листьями лачугах, кто в тенистых оазисах внутренних двориков или среди вечных сумерек каменных стен.

Потому и сегодня к двум часам пополудни все живое убралось с улицы, если не считать бродячей собаки, одноногого нишего, да еще приходского священника из церкви Святой Троицы.

Дворняге в этот день повезло. Она нашла сохранивший остаток утренней прохлады сливной желоб, распласталась пузом по его каменному днищу и вывалила из пасти дрожащий плоский язык. На священника она глянула с немым радостным удивлением: полезай сюда, места хватит… Что до нищего, то Творец поскупился на устройство калеки и собрал его из смятого привычной бедой лица, лохмотьев без фасона и названия да деревянной ноги, расплющенной от частых встреч с безжалостными мостовыми. У него не было видимых постороннему глазу чувств, и он сидел на самом солнцепеке, привалившись спиной к стене. Лишь иногда он стучал протезом по стоящей рядом жестянке — чтобы редкая мелочь в ней звякнула и время толкнулось дальше. Подаяние не произвело на калеку заметного впечатления. Он как смотрел, так и продолжал в упор рассматривать священника на уровне пояса и проводил его спину, мерно покачивая головой. Когда тот скрылся в подворотне, нищий напоследок звякнул деревом по жести и замер.

Короткое путешествие стоило священнику взмокшего воротника и готового выпрыгнуть из-под сутаны сердца. Виной тому была не только жара. Чем дольше он откладывал визит, тем неисполнимее казалась ему вся эта затея. Тем неуязвимее представлялся всеобщий заговор молчания вокруг этой лестничной площадки на втором этаже невзрачного дома, обшарпанной двери с надписью «Ретроэкскурсии. Работа по лицензии» и свисающего рядом шнурка от архаичного дверного колокольчика. Шнурка, который уже успел обмусолить весь нечестивый остров, — вот только одному священнику он в новинку… Что же, осталось перекреститься, дернуть шнурок и проверить верхнюю пуговицу сутаны — всю дорогу от соблазна её расстегнуть приходилось обуздывать руки четками.

Лицо женщины, открывшей дверь, было строгим и непривлекательным, а достоинства фигуры надежно скрывал белый халат прямого кроя. Все продумано до мелочей: клиент ни на что не должен отвлекаться, — сообразил гость, выслушивая монотонную справку о начале следующего сеанса. А в последовавшую затем короткую паузу торопливо вставил:

— У меня срочное дело к вашему директору, и я хотел бы успеть до вечерней литургии.

Готовая было захлопнуться дверь вновь приоткрылась, пропуская гостя в невероятно запутанный длинный коридор. Повернув куда-то в четвертый раз, посетитель подумал, как это в таком невзрачном строении помещается столько закоулков. Но долго думать ему не пришлось. Откуда-то слева ударили ослепительные вспышки самых фантастических цветов, грянул обрывок музыки — и тут же все погасло и стихло. Священник двинулся дальше, но тут его пропустили в какую-то комнату и предложили немного подождать: директор скоро освободится и примет его.