«Старею, — подумал он. И далее: — Старость — это когда ничего не хочется. Даже молодости… Однако позвольте! — возмутился вдруг. — Кто из пустобрехов такое удумал?! Да как он только посмел!»

Боль и обида. Обида и боль.

⠀⠀

⠀⠀

Урсула Ле Гуин

Апрель в Париже

Профессор Барри Пенниноль сидел в темноватой, холодной мансарде, уставившись прямо перед собой, то есть на стол, где лежали книга и корка хлеба. Хлеб был его ужином, а книга — трудом всей его жизни. Профессор Пенниноль вздохнул и поежился. Хотя нижние этажи старинного дома считались вполне фешенебельными, отопление в нем отключали второго апреля, независимо от погоды. Сегодня было как раз второе, и шел дождь со снегом. Если бы профессор Пенниноль поднял голову, то увидел бы смутные, возникающие из сумерек очертания двух квадратных башен Нотр-Дам чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от своего окна: собор стоит на острове Сите, а Пенниноль жил на острове Сент-Луи, напоминающем маленькую баржу, которая тащится вслед за Сите в устье Сены. Но профессор Пенниноль не поднимал голову: он чересчур замерз.

Огромные башни погрузились во мрак, а профессор Пенниноль — в тоску. Он с ненавистью уставился на свою книгу. Ею он заслужил год жизни в Париже. «Издайте или умрите», — сказал декан. Барри издал и получил преподавательский отпуск длиною в год, без сохранения содержания. Мансон-Колледж не настолько богат, чтобы платить учителям, которые не учат. И вот на свои жалкие сбережения он вернулся в Париж, чтобы снова по-студенчески жить в мансарде, читать в библиотеке рукописи XV века и смотреть на цветущие каштаны. Но ничего хорошего из этого не получилось.

Ему уже сорок лет — многовато для одиночества в мансарде. Почки на каштанах непременно замерзнут от позднего снега. А работа осточертела. Кому какое дело до его построений, до его, Пенниноля, теории о загадочном исчезновении поэта Франсуа Вийона в 1463 году? Потому что его теория о бедняге Франсуа, о величайшем из несовершеннолетних преступников, обречена оставаться всего лишь теорией, доказать которую невозможно, ибо нельзя перешагнуть пропасть шириной в пятьсот лет. Доказательств не существует. А кроме того, так ли уж важно, умер ли Вийон на виселице в Монфоконе или (как полагал Пенниноль) в борделе по дороге в Италию? Это никого не волнует. Потому что никто, кроме него самого, настолько не любит Вийона. И никто не любит его самого, профессора Пенниноля, и сам он в первую очередь. Да и с какой стати ему испытывать это чувство? За что любить необщительного, неженатого, низкооплачиваемого педанта, который одиноко сидит в неотапливаемой мансарде старого дома, пытаясь написать очередную никому не нужную книгу? «Я нереален», — сказал он вслух, еще раз вздохнул и поежился. Потом встал, снял с постели одеяло, завернулся в него и так, закутавшись, вновь уселся за стол. Попытался зажечь сигарету. Несколько раз щелкнул зажигалкой, но безрезультатно. Снова вздохнул, поднялся, взял банку с вонючей жидкостью для заправки зажигалки, уселся, завернулся в одеяло. И наконец, заправив ее, щелкнул опять.

Конечно, он пролил жидкость, и пролил довольно много. Зажигалка вспыхнула — и вспыхнул профессор Пенниноль, от ногтей до запястий. «О, дьявол!»— вскричал он и вскочил, размахивая руками, повторяя «Дьявол, дьявол!» и неистово проклиная судьбу. Никогда и ничего у него не получалось как надо. Почему? Часы показывалии 8.12 вечера, было второе апреля 1961 года.

⠀⠀

Человек сидел за столом в высокой, холодной комнате. За окном позади него из весенних сумерек поднимались две квадратные башни собора Нотр-Дам. На столе лежали ломоть сыра и громадная книга в переплете с металлическими застежками. Эта книга на латыни называлась «О первичности огня как элемента по отношению к другим трем элементам». Ее автор уставился на нее с ненавистью. Рядом на маленькой железной плите что-то кипело на медленном огне в перегонном кубе. Жан Ленуар то и дело механически пододвигал стул на пядь ближе к плите, чтобы согреться, но мысли его были сосредоточены на более глубоких проблемах. «О, дьявол!» — наконец воскликнул он на французском языке эпохи позднего средневековья, захлопнул книгу и встал.

Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент — это вода? Как доказывают подобные вещи? Должен же быть способ — хоть какой-то метод, который даст человеку уверенность — абсолютную уверенность — в одном-единственном факте! Но каждый факт спорит с другим фактом, авторитеты расходятся во мнениях, и никто и никогда не станет читать его книгу, даже эти злосчастные педанты в Сорбонне. Они чуют ересь. Почему? И вообще — за что? Зачем нужна была эта его нищая и одинокая жизнь, если он так ничего и не узнал?

Он стал в ярости мерить шагами комнату, потом остановился. «Ну что ж! — сказал он, обращаясь к своей судьбе. — Превосходно. Ты мне ничего не дала — значит, я сам возьму, что хочу!»

Книги лежали на полу, везде. Он подошел к одной из стопок, вытянул из нее нижний том, поцарапав кожаный переплет и ободрав себе пальцы, когда на него обрушились верхние фолианты, швырнул книгу на стол и стал пристально изучать какую-то страницу. Затем холодно, целеустремленно начал собирать все необходимое: серу, серебро, мел. На столе с рабочими принадлежностями все всегда было под рукой. Вот приготовления и закончены. Он помедлил. «Это смешно», — пробормотал себе под нос, вглядываясь из окна в темноту, где сейчас можно было угадать разве что очертания двух башен. Внизу, выкрикивая время, прошел стражник. Было восемь часов вечера и так тихо, что он слышал, как плещется Сена… Жан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял мелок, нарисовал аккуратную пентаграмму на полу возле стола, затем раскрыл книгу и начал читать, выговаривая слова звонким, но не очень уверенным голосом: «Наеге, haere, audi те…» Заклинание было длинным и по большей части бессмысленным. Голос Жана Ленуара стал глуше. Торопливо произнеся последние слова, он захлопнул книгу, пошатнулся и начал оседать, прислонившись к двери и разинув рот. В центре пентаграммы стояла фигура человека, которая размахивала огненными, озарявшими ее слабым светом руками.

Барри Пенниноль наконец успокоился и, погасив пламя, засунул руки в складки своего одеяла. Ожогов не было, и он снова уселся за стол. Посмотрел на свою книгу. Она не была ни серой, ни тонкой, без заголовка «Последние годы Вийона: изучение возможных вариантов судьбы поэта». Это была толстая, коричневая книга, и называлась она «Incantatoria Magna» На его столе?! Бесценная книга, изданная в 1407 году, единственная полностью уцелевшая копия которой хранилась в Амвросианской библиотеке в Милане! Барри Пенниноль стал медленно оглядываться по сторонам, и тут же рот у него начал медленно открываться. Он увидел плиту, какие-то химические принадлежности, две-три дюжины стопок самых невероятных книг в кожаных переплетах, увидел окно и дверь. Свое окно и свою дверь. Но, привалившись к этой самой двери, на полу сидело маленькое существо, черное и бесформенное, и издавало хриплые, лязгающие звуки.

Профессор Барри Пенниноль был человеком если не смелым, то рациональным. Он решил, что сошел с ума, и потому без обиняков спросил: «Вы кто? Дьявол?»

Существо дребезжало и подрагивало. Профессор решил прозкспериментировать: он бросил взгляд на невидимый уже Нотр-Дам и перекрестился.

Существо встрепенулось — не вздрогнуло, а именно встрепенулось Потом что-то проговорило слабым голосом на чистом английском… нет, на чистом французском… нет, скорее на каком-то странном французском.