Потом стражники…

⠀⠀

…меня, — шепчет верховная жрица. — Прости.

В ее руках — щипцы, которыми она неумело удерживает раскаленный прут; на конце его — круглая печать Правителя. Кажется, щипцы должны быть очень тяжелыми и ей не по силам поднять их. Но она удерживает. А я только благодарен: ведь лучше она, чем палач. Это то единственное снисхождение, которого я удостоился от Правителя.

Смотрю на нее, силясь запомнить каждую черточку ее лица. Она словно догадывается:

— Не надо. Так будет легче. Закрой глаза.

Мотаю непослушной головой — боль пляшет по костям, звенит цепями, на которых я подвешен, острыми когтями терзает грудь. Но я… я хочу видеть. Напоследок.

Она закусывает нижнюю губу и подносит прут к моему лицу. Круглая печать Правителя приближается к правому глазу, и я вскрикиваю, но не от боли: просто я вдруг понял, на что похожа печать!

И еще один раз, к левой глазнице, подносит…

⠀⠀

…в рабство, сперва к огнепоклонникам, потом к кочевникам. Так повелел Правитель, решив, что смерть будет недостаточно суровым наказанием за мое преступление.

Я не роптал. И не ропщу по сей день.

Мои хозяева обращаются со мной сурово, но кормят и поят и позволяют спать по праздникам до самого восхода солнца. В оазисе лучше, чем в городе огнепоклонников или в караване, да я и стар для постоянных странствий в песках — хозяева поняли это и решили оставить здесь. Они считают меня безумцем, а значит, приближенным к богам. На это я только улыбаюсь (безумной, конечно же, усмешкой) и вспоминаю об Охотнике и Божьем Гроше. Те два, что положены в мои глазницы, жгут меня по сей день, но я держу их, крепко прижимаю несуществующими веками к несуществующим глазным яблокам и улыбаюсь.

— Доброе утро! — шороху пальмовых листьев.

— Доброе утро! — попискивающему на стене геккону.

— Доброе утро! — мальчишкам, швыряющим в меня верблюжьим навозом и кусочками коры. — Доброе утро!

— Доброе утро, пустой человек, — говорит мне Безмятежный Дядюшка. Теперь он частенько наведывается ко мне, когда я поселился в оазисе, а раньше приходил от случая к случаю. Мы беседуем с ним, или говорим каждый о своем, или подолгу слушаем друг друга.

— Теперь я действительно ослеп, — говорю я ему.

Он смеется:

— Теперь ты прозрел, пустой человек. Ты прозрел… вот только по-прежнему остался пустым.

— Но почему ты меня так называешь?

— Э-э-э!.. — тянет он на манер здешних старцев-мудрецов. — Э-э-э!.. Сам ведь знаешь — ну так и ответь мне. — И он кладет мне на плечо свой взгляд — дружеский, хитрый, всезнающий.

Отвечаю, сам удивляясь тому, откуда берутся слова:

— Человек, посвятивший себя одной-единственной идее, какой бы великой она ни была, человек, разучившийся радоваться жизни, позабывший о доме, родных, любви, пожертвовавший судьбой, дарованной ему богами, ради Цели… о да, он становится великим человеком, но…

— И ты великий человек, Зодчий! — хохочет он, — Ой, великий!

— …но такой человек, — продолжаю, отмахиваясь от Дядюшкиных слов, как от назойливой мухи, — такой человек становится пустым человеком: отбери у него Цель, а лучше позволь ей осуществиться — и что же тогда?

— Вот что! — отвечает Дядюшка, хлопая ладонью по песку. Зачерпывает горсть и позволяет ей сыпаться струйками меж пальцев. — Вот что, Зодчий!.. Но ты начинаешь взрослеть, — говорит он Ее голосом. — Так взрослей!

И Дядюшка уходит, а я поднимаюсь, чтобы догнать его и спросить: как? Но натыкаюсь на что-то и падаю.

— Эй, осторожнее! — обиженно машет крылами мальчишечий голос. — Ты же всю башню развалил!

— Развалил, — признаюсь, усаживаясь рядом с ним. Нашариваю руками обломки: глиняные черепки, камни, кусочки дерева. — Давно ты ее строишь?

Недоверчивая тишина: все-таки я считаюсь безумцем, а безумцам не пристало задавать такие разумные вопросы.

— Давно, — наконец признается мальчишка. — С самого утра.

— Какая она, твоя башня?

— Разломанная! Из-за тебя! Недаром тебя зовут Зодчий-Без-Очей.

Улыбаюсь:

— Но ты ведь строишь ее не в первый раз, я заметил. И не в последний… Так какая она?

— Как песня, — очень серьезно, по-взрослому, заявляет он, — Я не могу тебе объяснить. А ты… ты правда когда-то был тем самым Зодчим?

— Был. Тем самым.

— А… какой была та Башня?

— Как песня, — отвечаю я. И тихо-тихо напеваю нашу с Дядюшкой:

— Здорово, — шепчет мальчишка вечность спустя, — А почему ты тогда ее?.. Нет, не отвечай. Слушай, а ты расскажешь, как ты смог ее построить? Такую!

— Ты вправду этого хочешь?

— Очень!

— Тогда приходи вечером и прихвати с собой глиняные таблички.

— Я не умею писать.

— Тебе придется научиться этому. И еще многому другому.

— Я согласен!

Это хорошо, думаю я, слушая, как он мчится домой, позабыв про порушенную мной башню из щепок и камней. Это хорошо. Я научу тебя, мальчик, как построить твою мечту, как сделать ее живой, настоящей. Но я постараюсь добиться и намного большего: я научу тебя, сынок, как при этом…

⠀⠀

⠀⠀

2003

⠀⠀

Михаил Кликин

Осколки

Похоже, никто так и не узнал, откуда взялась Болезнь. Из секретных военных лабораторий? Или ее занес какой-то метеорит? А может быть, возбудителя доставили на Землю пришельцы из космоса — намеренно, чтобы очистить планету для себя?

Кстати, о возбудителе. Вирус, бактерия, грибок? Провести необходимые тесты не успели. Чем лечить — непонятно. Человечество — почти целиком — вымерло за несколько дней. Не было даже паники: так быстро все случилось.

Те, кто выжил, теперь оставались наедине с собой. Их было немного — тысячи, может быть, несколько десятков тысяч, рассеянных по миру. В городах и селах, тихих деревеньках, на разных континентах, в разных странах. Осколки человечества.

Странно, Болезнь не трогала одиночек. Это единственное, что успели понять ученые. О чем они и поведали миру во время его короткой агонии: Болезнь возникает лишь там, где больше одного человека. Поэтому уцелевшие избегали друг друга. Они боялись.