— Разродиться? — Катерина осторожно потерла двумя пальцами край бумажки. — Совсем не расслаивается. Да я же не знаю, откуда он вылазит! Если вообще вылазит.

— Так. Ну а из общих соображений? Что используют в таких случаях?

— Щипцы, — злобно ответила Катерина. — Когда знают, за что тащить.

— Спокойнее. Еще?

— Окситоцин… Так он же не позвоночный. Вообще с самого начала нужна теплая вода.

— Вода — это подходит. От воды уж во всяком случае хуже не будет. — Полосочка начала бледнеть на просвет. — Да, хуже некуда. Тащи чайник! Пусть рожает в воде.

Страждущий стольник пинцетом опустили в глубокую тарелку с кипяченой водой. И сразу же она замутилась как от извести, и над гладкой поверхностью поднялся пар.

— Так. Ну что-то, по крайней мере мы наблюдаем — глубокомысленнно заявил Мишка. — Происходит нечто.

— Может, вытащить? Сварится же.

— Она не горячая, попробуй. Подождем. Засеки время.

Через семь минут вода очистилась. Сквозь белую муть медленно проступили зеленые контуры В воде колыхались два прямоугольника, один над другим. С верхнего глядело утомленное, но по-прежнему значительное лицо президента Франклина.

— Ага! Вот теперь вынимаем! — Мишка вытащил купюру на свет и встряхнул ее — мокрая бумага хрустнула — Век водки не пить. Жив родимый!

— Мама моя! — невпопад отозвалась Катерина. — Она разглядывала урода, всплывшего на поверхность. Такой же зеленый, как родители, и того же размера, он тем не менее был мутантом. И еще каким страшным!

С трудом отведя глаза от кощунственной надписи «seven dollars», Катерина перевернула жертву жесткого излучения, чтобы посмотреть на портрет. Физиономия в овальном медальоне явно не принадлежала никому из знакомых президентов. Лысая голова, лихо закрученные усы, ехидная улыбочка белый гофрированный воротник — фешн 1530-х годов… Разобрав подпись, Катерина испустила стон.

— Что тут? — Мишка, уложив Франклина обсыхать, обернулся к жене и засмеялся: — Семь долларов! Вот уж, действительно, уродец. А это что за тип?

— Зараза, автор методики, — с чувством ответила выпускница биофака. — Алхимик такой-сякой.

⠀⠀

Прошел месяц. Шеф Михаила скончался от сердечного приступа, узнав, что заявка на грант отклонена из-за неправильно оформленной анкеты, Михаил отказался сменить тему и сменил специальность. Теперь он работает в компьютерном центре и в месяц получает столько сколько его бывший коллега Валерка в год. Часть зарплаты (разумеется, это неофициально) идет в валюте. В последний раз босс расплачивался совсем новенькими десятидолларовыми бумажками, распечатав банковскую упаковку на глазах у персонала. Одну из десяток взяла Катерина и из чисто научного любопытства поставила анализирующее скрещивание с Семибаксиком Мутант родил двоих один — три доллара двадцать центов одной банкнотой, с портретом человека который в «Who is who» значился как выдающийся профсоюзный лидер, а второй… Второй был такой, что Катерина, вспомнив навыки, полученные на практикуме по физиологии, безжалостно уничтожила всех экспериментальных животных (кроме десятки, конечно) Само собой, мы, современные люди, прекрасно знаем, что врожденные уродства свидетельствуют не о скором конце света, а о генетических отклонениях, но англоязычный талон на получение 1 (одного) килограмма сахара, с водяными знаками и факсимильной росписью, — это уже воще, ёлы-палы…

⠀⠀

Дмитрий Сошкин

Реликтовый гуманоид

Подозреваю, что в экспедиции меня брали благодаря одному-единственному качеству моей в общем-то довольно невзрачной натуры: отсутствию пагубного влечения к спиртосодержащим продуктам, а без них поверьте, представить себе паразитологическую экспедицию невозможно. Опытами установлено, что спирт обладает способностью фиксировать не только собираемый нами материал, но и мысли в головах научных сотрудников, — поэтому в экспедиции полезно иметь под боком трезво рассуждающего товарища, на коего и можно будет повесить грехи свои, искренне оправдываясь, дескать, мы же были пьяные, а он-то, трезвый, куда смотрел?

В этом осеннем сезоне вышло так, что я и еще один лаборант, Игорек, добирались до стоянки нашего эпидотряда на второй день после его разбивки. Это означает, что уже поймали и вскрыли первую партию полевок, а более святого повода предаться празднеству для паразитолога и не существует. Данное торжество, конечно, не может обойтись без испития специально приготовленной канистры со спиртом, собираемым по капле в течение предшествующих месяцев.

Едва наш ГАЗ-66 пересек границу лагеря, Петрович, водитель, посчитал свой долг полностью исполненным, о чем и сообщил нам, обняв одной рукой чебурашку с лимонной настойкой.

— А тебе, Игорек, — усмехнулся Петрович, — положено оставаться трезвым и бдить вместе с ним. — И он указал на меня потрескавшимся и черным от солидола пальцем. — Да, всю, значиться, ночь, пока начальство находится в лежачем положении. Игорек обиделся. Он засопел и стал медленно поднимать ствол «Сайги», которую не выпускал из рук всю дорогу, едва мы сошли с поезда.

Относительно Игорька у меня были серьезные опасения. Он с детства мотался по экспедициям, поскольку его мама и папа были охотоведами. Столь сурово проведенные нежные годы наложили неизгладимый отпечаток на его манеру общения с людьми, что порою пугало.

Петрович, надо сказать, был в курсе множества историй с участием Игорька, поэтому, увидев поднимающийся ствол «Сайги», пусть направленный и не в его сторону, не то что испугался, но насторожился:

— Ты мне не дури. Не строй из себя идиота.

С нашим лаборантом так разговаривать было нельзя. Поэтому, дабы не накалять обстановку, я громко и добродушно сказал.

— Да налей ему стаканчик, Петрович!

Меня поражает, что из-за глотка разведенного этанола некоторые люди могут пойти даже на увечья. Петрович был разумным человеком. Он поделился…

Вечерело. Нам предстояло всю ночь караулить клетки с живыми мышками — иначе их растащат лисы и одичавшие кошки. Эти последние заполонили окружающие леса, когда опаленные радиацией деревни покинуло большинство жителей. Зверьки обходились нам довольно дорого, потому что на каждые три полевки тратили ампулу вещества, необходимого для того, чтобы изучать их ДНК. Одна такая инъекция стоила тридцать долларов, поэтому пропажу даже одного грызуна начальник переживал довольно болезненно.

Итак, вечерело. Мы вчетвером забрались в кабину ГАЗа. Вчетвером, потому что к нашей компании прибились еще два трезвых существа. Две таксы — любимицы Игорька.

— Ах, вы мои хоботные собачки! — засюсюкал он, оглаживая пронзительно тявкающих от счастья таксёнышей, с гладких шкур которых осыпались клещи.

— Я не возьму их с собою, пока ты их не деакаризируешь! — многозначительно произнес я.

— Чего? — Игорек замер, услышав зловеще-непонятное словцо.

— Обери с этих мерзавцев клещей, — пояснил я. — Иначе потом нам придется выдергивать их из себя в самых неожиданных местах.

— Это мы мигом, — охотно согласился Игорек — Мигом почистим наших хоботных собачек!

Хоботными собачками Игорек окрестил их очень метко. Длинные носы этих мерзавцев действительно были на редкость подвижными и возле самого кончика лишены хрящей, чем и впрямь напоминали хоботок.

А между тем быстро темнело. Сентябрьские ночи в этих краях были, как написал бы Аксаков или Пришвин, на удивление пронзительно завораживающими. Небо — черное и высокое-высокое, нигде не подсвечено заревами городов. Правда, говорят, что на юге небо тоже бездонно, но я бывал на море, и уж поверьте мне, что там теплый воздух придает комфортность темному времени суток, а здесь утренники бывают зябковатыми, даже с морозцем, до инея на готовящейся пожелтеть траве, будто холод космоса на мгновение лизнул землю серебряным языком.