А проснулся он — или очутился? — в гробу. Рядом сидел печальный ангел с невыразимо торжественно-просветленным ликом.

— Ты откуда? — тихо и осторожно спросил он Печального.

— С дежурства, — устало вздохнул тот голосом жены.

Они помолчали. «Да это и есть моя жена, — подумал он, — вот и часы у нее на руке показывают одиннадцатый час, и, значит, все это взаправду. А то зачем бы ангелам знать какое-то там глупое наше время?»

— И чего это ты… сидишь, смотришь так? — начал он жить, говорить и удивляться, окончательно просыпаясь.

— Так. Ехала с дежурства и решила зайти.

— Странно Вот уже четыре года, как у меня эта мастерская, а ты не заходила! Странно…

— Ты знаешь почему Я боюсь. Вот если ты выбросишь, или разобьешь, или подаришь кому-нибудь этот свой ужасный черный памятник с говорящими этими самыми… попугаями и квакающими лягушками, тогда я еще, может быть, буду сюда заходить. Посмотрим.

— Хм, интересная ты какая! Как я могу его выбросить или подарить кому-нибудь, когда это мой собственный памятник лично мне?! Это — автонадгробие, жанр такой, понимаешь?

— Да-да… Я сегодня звонила тебе утром думала, не случилось ли чего, но никто не отвечал, а сейчас смотрю, у тебя телефон отключен. Почему?

— Не люблю, знаешь, просыпаться по звонку, да и вообще., А как же ты вошла, дверь была открыта?

— Конечно.

— Нехорошо всё-таки приходить, когда человек спит.

— Почему, глупый?

— Да ты можешь случайно заблудиться в его снах и мечтаниях, и никогда не выйти оттуда.

— Не до того мне сейчас, я так устала за ночь, было несколько тяжелых случаев, как-то мне не по себе. Знобит. Под утро, часа в четыре, в реанимацию поступила женщина, думали, уже не жилица она.

— Ну и что? Отходили?

— Пока вроде бы да… Попытка самоубийства. Хватанула четыре упаковки седуксена. Она звонила кому-то всю ночь, не могла дозвониться, наверное, а потом грохнула телефон в прихожей об пол — и привет! А внизу, как раз под ней, парень живет, из Афганистана вернулся, контуженный, по ночам не спит, с нервами не в порядке. Он слышал все, поднялся к ней, стучал — никто не открывает. Сам-то он бывший десантник — ну, забрался через балкон, а она — в отключке, рвота и все такое… Вызвал «скорую», а если бы не вызвал, то еще немного — и конец.

— Да, неприятно. И что она теперь? — спросил он, стараясь как бы отстраниться от предчувствия, явного предчувствия тревоги.

— Она бредил И знаешь, отчего мне стало не по себе? Она все время пытается что-то рассказать о какой-то девушке-роботе или девушке-инопланетянке с кнопкой на плече. Будто бы нажав на которую, можно взорвать к чертям собачьим весь наш мир. Какая то фантастика. Или видео насмотрелась — ведь сейчас чего только не показывают!..

Он тут же рывком освободился из могилы своей продавленной походной кровати.

— Послушай, послушай… э-э… что ты там говоришь? Ах, да! Знаешь, я просто забыл, то есть вспомнил, что мне нужно срочно бежать, да, бежать! Срочно нужно в комитет этот, по охране авторских прав, срочно, безотлагательно. Как же я мог забыть!

Но жена легко остановила его, словно заворожив на месте:

— Куда ты, сумасшедший? Брось сказки сочинять! Сегодня же воскресенье, какой комитет?

Будто подкошенный пулей безысходной реальности, он медленно осел обратно — в могилу своей продавленной походной кровати.

— Но мне нужно ещё на худсовет, вот прямо сейчас, меня там ждут.

— Перестань! Комитет, худсовет… Ты же только что спал сном праведника, ну? Послушай лучше, что дальше было…

— Дальше? А что было дальше, что?

— Да к женщине этой вдруг ворвался какой-то псих. Как он в палату проник, ума не приложу! Документы стал показывать, справки, дипломы. Дескать, он все знает, все понимает. Совсем заморочил голову. А сам достал какое-то черное снадобье, порошок такой затхлый, который, говорит, дали ему колдуны где то в Африке, и, пока мы ушами хлопали, споил ей все И тут, представь себе, ей и вправду полегчало! Успокоилась она, заснула. А он сидит с ней рядом, держит ее за руку и рассказывает такие прелестные сказки — про розовых чистеньких малышей, про японский домик с садиком, где журчит прозрачный ручеек меж замшелых камней. Да, вот так. Правда, не знаю, слышит ли она его.

— Постой, а машина у него есть, не знаешь?

— Есть, иностранная, «Тойота».

Он падал и падал куда-то вниз, в походную могилу кровати, и ангел подхватил его, понес, укрыв сенью огненных нежных крыл.

— Что же ты не расскажешь мне про какую-нибудь веточку цветущей сакуры или про традиционную семейную чайную церемонию? А все говоришь про каких-то жуков и дикобразов, про розовых ежиков китайских императоров с мягкими иголками, про колодцы и самолетные ангары, про поющие и квакающие памятники! — горячо шептал ему ангел в самое ухо.

И он отвечал этому своему ангелу будто в забывчивости:

— Ничего, ничего!.. Мы проживем вместе долгую, счастливую жизнь и умрем, безусловно, в один день. Ведь самое главное было в том, чтобы случайным или неосторожным движением не задеть эту самую кнопку из дурацкой красной пластмассы у нее на плече — вот здесь, под ключицей, из-за которой весь мир наш может полететь черт знает куда, в тартарары! Главное, слышишь, не задеть! У нее на плече…

⠀⠀

⠀⠀

Урсула Ле Гуин

Другая модель

Мириам стояла, глядя в большое окно больничной палаты, и думала: «Двадцать пять лет простояла я у окна, глядя на эти места. И ни разу не увидела того, что хотела». Если я забуду тебя, Иерусалим… Боль забыта, и точка. Страх и вражда — забыты. В изгнании не вспоминаешь серые дни и черные ночи. Вспоминаешь солнечный свет, прохладу садов, белые города. Попытайся забыть и это, но как забыть, что Иерусалим был золотой?

Небо за окном палаты — тусклое, подернутое дымкой. Над низким хребтом Арарата садится солнце, садится медленно. Новый Сион вращается медленнее Земли, и в сутках здесь двадцать восемь часов, так что тусклое солнце будто и не садится, а нехотя оседает к тусклому горизонту. Облака не вбирают красок заката — нет облаков, только дымка. Когда она сгущается, порой моросит хлипкий, гнетущий дождик; в другие дни, как сейчас, дымка висит в вышине блеклой, бесформенной кисеёй Она никогда не исчезнет. Никогда не увидишь, какого цвета небо. Никогда не увидишь звезд. И только солнце — нет, нет, не Солнце, a NSC641, звезда класса G, разбухшая и угрюмая, пупырчатая, как апельсин. Помнишь апельсины? Сладкий сок на языке? Помнишь ли сады Хайфы?.. NSC641 уставилась сквозь дымку, словно помутневший глаз. Глазей на нее и ты, сколько хочешь. Нет золотого сияния, слепящего в славе своей. Два идиота, глазеющие друг на друга.

Тени протянулись через долину к постройкам Колонии. Поля и леса в тени — черные, на свету — коричневые, лиловые, красно-бурые. Грязные краски, такие грязные — точь-в-точь как на той твоей акварели: помнишь, ты едва не до дыр проскребла ванночки с краской, пока учитель, проходя мимо тебя, не сказал: «Мими, не сменить ли воду, эта совсем черная?» Потому что учитель слишком добр и не скажет десятилетней: «Рисунок никуда не годится, Мими, брось его и начни сначала…»

Все это уже приходило ей в голову раньше, у этого окна, но сейчас мысль о рисунке напомнила Геню, и она обернулась, чтобы взглянуть, как он. Симптомы шока почти исчезли, лицо слегка порозовело, и пульс стал ровнее. Когда она взяла его за запястье, Геня легко вздохнул и открыл глаза. Восхитительные глаза у него — серые глаза и тонкие черты лица. Он всегда был такой — одни глаза и были, бедный Геня. Старейший ее пациент. Он стал ее пациентом двадцать четыре года назад, в тот самый день, когда появился на свет — на месяц раньше срока: сине-лиловый мышонок, полумертвый от цианоза, весом чуть больше двух килограммов. Пятый ребенок, родившийся на Новом Сионе, первый в Араратской Колонии. Местный уроженец. Хилый, не слишком многообещающий местный уроженец. У него не было сил, а может, и желания закричать при первом глотке здешнего чужого воздуха. Остальные дети Софии родились в срок и здоровыми: две девочки, теперь обе — матери семейств, и толстяк Леон, уже в пятнадцать лет поднимавший семидесятикилограммовый куль муки. Славная молодежь, крепкая ветвь Колонии. Но Мириам всегда любила Геню, особенно после того, как у нее самой случилось несколько выкидышей или дети рождались мертвыми, а последний ребенок, девочка, с серыми, как у Гени, глазами, прожила только два часа. У младенцев не бывает серых глаз — у новорожденных глаза голубые. Но кто может точно определить цвет под лучами этого проклятого пупырчатого апельсина? Все вечно искажено.