— Катастрофа!

Что означало крайнюю степень озверелости на лице Маши Дюшиной.

Так что, руководствуясь объективным средством заглядывания в душу, Белосельский сразу внутренне сжался и готовился отказать женщине. На все его вопросы Маша отвечала робко, ласково и беззлобно. Но Белосельский понимал, что имеет дело с крайне хитрой и замкнутой стервой. Отказав, он проводил плачущую Дюшину до дверей и из открытой двери поглядел, что же отразится в зеркале.

В зеркале отразилось сушество махонькое, бабочка с обломанными крыльями, которая беспомощно ползла по лужайке…

— Стойте! — вскричал Белосельский, поняв, что трагически ошибся.

И в этот момент картинка в зеркале изменилась. Все его заняло страшное лицо женшины-убийцы.

— Стой! — повторил Белосельский. И уже другим тоном: — Что там вы увидели? О чем подумали?

— А я их ненавижу, — произнесла Маша Дюшина, — я их всех перебить готова. — И она показала на таракана, который мирно полз по плинтусу.

Тогда Белосельский пригласил Дюшину снова в кабинет, выписал ей направление на материальную помощь, а сам задумался. И понял, что к изобретению Минца следует относиться с осторожностью. Он подумал — не исключено, что в городе из-за этого происходят трагические ошибки и неприятные недоразумения.

Сам он попросил секретаршу зеркало убрать, а после работы заехал к своему приятелю, семью которого любил за уют и взаимную любовь.

Когда он вошел в дом к приятелю, то увидел, что зеркало в прихожей разбито, а осколки его сметены в угол.

— Здравствуй, — сказал Белосельский, делая вид, что не заметил разгрома. — А Белла где?

— А Белла твоей милостью уехала к маме, — ответил приятель.

— Что такое?

— Она в зеркало заглянула, когда я брился и думал о палестинских экстремистах, которые вчера самолет с заложниками угнали.

— И что?

— Она сказала, что с убийцей жить не может.

— А кто зеркало в гостиной разбил? — спросил Белосельский, входя в другую комнату.

— А это уже сегодня утром, — ответил приятель. — Она собиралась к маме, а телевизор был включен. Там в сериале этот самый играл… усатый Педро!

— И что?

— Я смотрю, а она в зеркале уже голая, и уже на кровать бежит. Тогда я ей и сказал, что она правильно делает, раз к маме уезжает.

⠀⠀

К рассвету четвертого дня все зеркала в Великом Гусляре были разбиты. Даже в милиции — с помощью кулака начальника отделения майора Пронина, который увидел себя, когда входил на службу, переживая за судьбу футбольной команды «Гусляр»: ей грозил переход в нижнюю областную лигу.

Минц так сказал Удалову, когда они с ним обсуждали эту проблему:

— Само мое изобретение гениально. Но оно не учитывает того, что человек внутренне может реагировать на события неадекватно. Он может показаться страшилищем, хотя подумал всего-навсего о соседской собаке, в кал которой наступил на дворе, и равнодушно отнестись к землетрясению в соседнем городе, из-за чего тот провалился под землю. Понимаешь?

— Что же делать?

— Передать зеркала следователям с предупреждением быть осторожными.

— А в городе?

— В городе мы придумаем что-нибудь другое.

Удалов вернулся к себе. У него, конечно же, тоже все зеркала были разбиты: большое — сыном Максимкой, а туалетное — Ксенией.

Но тут Удалов вспомнил, что в чулане должно оставаться старое зеркало, намазанное профессором Минцем на всякий случай.

Он открыл чулан. Там было пыльно и пусто. Лишь низкое рычание донеслось из того угла, где стояло на полу прислоненное к стене зеркало. Удалов прищурился, приглядываясь в полутьме, и не смог не рассмеяться:

Перед зеркалом сидел кот Васька. У его ног лежала придушенная мышь.

В зеркале отражался могучий бенгальский тигр, а у его ног лежал придушенный соседский бультерьер.

⠀⠀

⠀⠀

Эдвард Люкас Уайт

⛧

Проклятие колдуна

Курившие у камина мужчины поговорили о погоде, о собаках, об охоте, потом перешли к привидениям, духам и колдунам.

— Я верю в колдовство, потому что сам видел заколдованную лошадь, которая проиграла скачки, хотя могла бы их выиграть. А если я что-то видел, тут уж меня не переубедить, — с пафосом произнес хозяин дома.

— А как быть, если не веришь собственным глазам? — мягко возразил Синглтон. — Такое случилось со мной в Африке.

До сих пор казалось совершенно невозможным вытянуть из этого молчаливого человека какие-то африканские впечатления. В ответ на просьбы он уклончиво отвечал, что ничего особенного не происходило, — мол, поехал, поработал и вернулся. Теперь все с ожиданием уставились на Синглтона. И он начал свой рассказ.

Ван Ритен и я предполагали заняться изучением пигмеев в африканских джунглях. Мы разбили лагерь в непроходимом и сыром лесу, где жило малочисленное племя туземцев. И вдруг в такую глухомань однажды в полдень является англичанин. Одежда неожиданного визитера была в лохмотьях, на лице густая щетина — и все же мы с первого взгляда поняли, что перед нами приличный человек из того общества, где бреются дважды в день.

Имя нашего гостя было Этчем. Он принял приглашение к ленчу и ел так неторопливо, что никому бы и в голову не пришло, что последние запасы его маленький отряд разделил три дня назад.

Когда закурили сигары, Этчем объяснил цель своего визита.

— Мой шеф нездоров, — сказал он. — Надо бы вывезти его отсюда. И я подумал: возможно, вы согласитесь помочь…

— Кто ваш шеф?

— Стоун.

— Ральф Стоун! — воскликнули мы с Ван Ритеном. Этчем утвердительно кивнул.

Труды Ральфа Стоуна высоко ценились в ученом мире, и мы нередко обсуждали его открытия в африканистике, посиживая на привалах у костра. К тому же я учился со Стоуном в одной школе. Года два назад Стоун поселился на землях племени балунда и занялся наблюдениями. До нас доходили слухи, что он не поладил с местным колдуном и что это противостояние закончилось поражением африканского мага. Народ балунда даже сломал свисток, служивший колдуну волшебным талисманом, и отдал осколки победителю. Посрамленный и униженный колдун проклял Стоуна. Старейшины племени утверждали, что еще никому не удавалось освободиться от такого страшного проклятия. Но Стоун, естественно, не обратил внимания на угрозы и продолжал работу.

— Давно болен ваш шеф? — приступил к делу Ван Ритен.

— Больше месяца.

— Что же с ним?

— Похоже на карбункулы.

— В таком сыром лесу нетрудно нажить карбункул, — подтвердил Ван Ритен.

— Но у него их не один — десятки, — мягко уточнил Этчем. — И в некотором смысле это вовсе не карбункулы.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, — нерешительно произнес Этчем, — они не воспалены, не проникают глубоко в плоть и не вызывают лихорадки. Это скорее внешние симптомы болезни, которая поразила весь организм.

— Как же Стоун лечится?

— Срезает карбункулы бритвой до самой кожи.

— Что? — воскликнули мы.

Этчем промолчал.

— Простите, — пробормотал Ван Ритен. — Конечно, это не карбункулы, иначе он бы давно умер. Но, Боже мой, наверное, Стоун сошел с ума?

— Похоже, что так, — согласился Этчем. — Он не слушает ничьих советов, а когда болезнь обостряется, запрещает входить к нему в палатку.

— Он бредит?

— Как вам объяснить… Он непрерывно что-то говорит. И от его слов среди людей балунда начинается паника. Да и нам делается не по себе.

— Не по себе? — недоуменно переспросил Ван Ритен.