— Стоун разговаривает двумя голосами. — Этчем уже не мог скрыть волнения.

— То есть как?

— Один голос — его собственный, а другой — высокий, будто надтреснутый, с присвистом. Я в жизни не слыхал такого голоса.

— А что говорят об этом люди балунда? — спросил Ван Ритен.

— Они страшно пугаются и кричат: «Лукунду, лукунду!» На их языке это значит «леопард».

— По местным обычаям, нельзя вслух произносить слово «колдун», — объяснил Ван Ритен. — Поэтому они говорят «леопард», давая понять, что человек стал жертвой колдовства.

— Поверьте, когда слышишь два голоса, становится просто жутко, — проговорил Этчем.

— Они что, спорят? Один голос спрашивает, а другой отвечает?

— Иногда говорят оба сразу, или один говорит, а другой свистит. Порой все перерастает в сплошной крик.

— Но вы заходили в палатку? — воскликнул Ван Ритен.

— Нет. Стоун нам запретил.

Ван Ритен мрачно задумался.

— Он очень нездоров… — повторил Этчем.

Наступило молчание.

— Я готов отправиться к вам, как только мы закончим работу, — объявил наконец Ван Ритен. — Не раньше. Помочь Стоуну мы вряд ли сможем, а планы свои погубим.

Этчем молча достал из кармана куртки два круглых предмета. Черные, чуть больше сливы, но меньше яблока. С первого взгляда я даже не понял, что это такое. А приглядевшись, увидел, что это высохшие человеческие головы, прекрасно сохранившиеся, с маленькими плоскими носами и белыми зубами, сверкавшими меж приоткрытых губ.

— Откуда это? — оторопел Ван Ритен.

— Не знаю, — ответил Этчем. — Я нашел их у Стоуна в коробке, где он хранит лекарства. Не представляю, как они к нему попали. Клянусь, их не было у него раньше.

Ван Ритен вырвал из блокнота листок, разорвал на три части и вручил мне и Этчему.

— Проверим наши впечатления, — объяснил он. — Пусть каждый напишет, кого напоминают эти головы.

Мы написали. Ван Ритен собрал листки и протянул мне:

— Читайте.

«Это старый колдун, которого победил Стоун», — написал Ван Ритен. «Старый колдун племени балунда», — написал Этчем. «Колдун африканского племени», — написал я.

— Так! — удовлетворенно воскликнул Ван Ритен. — И вы говорите, что раньше этих голов у Стоуна не было?

— Уверен, — подтвердил Этчем.

— Дело заслуживает того, чтобы его расследовать, — твердо произнес Ван Ритен. — Но прежде всего надо помочь Стоуну. — Он протянул руку Этчему, и тот с благодарностью пожал её.

Мы нашли Стоуна лежащим на полотняной раскладушке, рядом стоял складной стол, на нем бутылка с водой, какие-то пузырьки, часы и бритва в футляре. Стоун скользнул по вошедшим затуманенным взглядом, но, казалось, не увидел нас.

Этчем помог Ван Ритену раздеть больного. На теле не было шрамов или следов воспаления, только на ногах виднелись круглые рубцы и с десяток порезов на плечах. Мы обнаружили две опухоли на груди. Их правильнее было бы назвать шишками. Конечно, это были не фурункулы и не карбункулы, а что-то твердое, выпиравшее сквозь кожу из, казалось бы, совершенно здоровой плоти.

— Я бы не стал трогать эти шишки, — сказал Ван Ритен, и Этчем согласился с ним.

Стоун лежал будто в прострации. Этчем остался у его постели, а мы пошли в соседнюю палатку, и вскоре я уснул.

Проснулся я в полной темноте от каких-то непонятных звуков. Прислушался. До меня доносились два голоса. Один явно Стоуна, а второй… Больше всего он походил на назойливое жужжание крупного насекомого. Рядом в темноте завозился Ван Ритен, и я понял, что он тоже прислушивается.

Сначала голоса доносились по очереди, прерываемые долгими паузами. И вдруг они зазвучали одновременно, все быстрее и громче, словно два человека ссорились и старались перекричать друг друга.

— Пойдемте, взглянем, — не выдержал Ван Ритен.

Он нащупал фонарик, включил его и махнул рукой, предлагая мне следовать за ним. У палатки Стоуна Ван Ритен приложил палец к губам и выключил фонарь, будто свет мешал слушать.

Теперь мы стояли в полной темноте, только невдалеке тлел костер. Два голоса продолжали спорить. Но вдруг жужжащий звук стал набирать высоту и превратился в свист — невыносимый, как лезвие бритвы.

— Бог мой! Бог мой! — воскликнул Ван Ритен, и мы вбежали в палатку.

Свист прекратился. При свете фонаря мы увидели, что Стоун лежит в той же позе, в какой мы его оставили, а рядом крепко спит Этчем, измученный тревогой и двумя трудными переходами.

Шишка на груди Стоуна прорвалась и из нее высовывалась голова, точно такая же, какие показывал нам раньше Этчем. Черная, маленькая, блестящая, она нагло пялила глазки, скалила зубы и злобно раскачивалась из стороны в сторону на тощей шее. При этом она ворчала и взвизгивала, облизывая толстые красные губы. Стоун что-то устало бормотал.

Ван Ритен с трудом разбудил Этчема. Тот, проснувшись, уставился на голову:

— Опять колдун балунда!

— Вы говорили, что Стоун срезал шишки? — спросил Ван Ритен. Этчем кивнул.

— Сильно шла кровь?

— Чуть-чуть.

— Держите ему руки, — приказал Ван Ритен. Он взял со стола бритву и передал мне фонарь. Стоун не выказывал признаков того, что видит свет или осознает наше присутствие. Но маленькая голова угрожающе зашипела.

Рука у Ван Ритена не дрогнула, он сработал бритвой быстро и точно. Как только голову срезали, Стоун перестал бредить. Мы вернулись в нашу палатку, но так и не сомкнули глаз до рассвета.

На следующий день в палатке Стоуна опять послышались голоса. Прорвалась вторая шишка. Из нее торчала уже знакомая голова. Охрипший, усталый голос Стоуна едва пробивался сквозь визгливую брань на языке балунда.

Ван Ритен шагнул к столу, взял бритву и нагнулся над раскладушкой. Крохотная голова злобно оскалилась.

— Кто здесь? — вдруг произнес Стоун.

Ван Ритен замер. Ясными блестящими глазами Стоун обвел палатку.

— Мне кажется, я вижу Этчема, — проговорил он. — И Синглтона! Ах, Синглтон! Призраки детства пришли проводить меня в последний путь. И вы, странное видение, с моей бритвой в руках! Прочь все!

— Стоун, мы не призраки, — с трудом выговорил я. — И это не сон, а реальность. Здесь Этчем, и Ван Ритен, и я. Мы хотим помочь вам.

— Ван Ритен! — воскликнул Стоун. — Моя работа перейдет теперь лучшему профессионалу. Какая удача, что вы пришли, Ван Ритен!

— Потерпите, старина, — снова нагнулся над раскладушкой Ван Ритен. — Минутная боль — не больше.

— Я испытал уже столько боли… — проговорил Стоун — Оставьте меня. Позвольте мне умереть. Стоглавая гидра — детская игрушка в сравнении с тем, что вселилось в меня. Можно отсечь хоть тысячу голов, но это не поможет. Черное слово проникло в мою душу, и его нельзя удалить через плоть. Не кромсайте меня больше, Ван Ритен! Обещаете?

— Обещаю, — в замешательстве пробормотал Ван Ритен.

И едва он ответил, как взгляд Стоуна снова помутнел. Мы в бессилии смотрели на маленькое мерзкое чудовище.

— Невыносимо! — Ван Ритен вскочил и схватился за бритву.

Глаза Стоуна тут же открылись. Ясные и сверкающие.

— Ван Ритен не держит слово? — произнес он. — Не верю.

— Но мы должны помочь вам!

— Это конец, — сказал Стоун. — Пришел мой час. Проклятие колдуна растет из меня, как редиска из земли, хотя я по-прежнему не верю, что все это возможно.

— Ты наказан за гордыню, — неожиданно по-английски проскрипела крохотная голова. Микроскопический язык облизал выпяченные красные губы. — Ты ради тщеславия сгубил мой свисток. А ему было больше тысячи лет. Ты возомнил себя выше меня, меня — того, кто разговаривает с ветром и солнцем и к кому являются тени предков. — Колдун опять зашелся в ярости.

Стоун глубоко вздохнул, будто хотел возразить, но передумал и повернулся на бок. В следующее мгновение он был мертв.

Когда Синглтон замолчал, в комнате наступила тишина. Первым заговорил хозяин дома.

— Невероятно! Быть не может! Но вы, конечно, заспиртовали это чудовище и привезли в Англию?