— В троллейбусе? — недоумевает дядя.

— То есть в кровати, конечно, которая напоминает городской троллейбус в часы пик. Не протолкнуться от граждан пассажиров.

— От пассажиров? — озирается он.

— Образно говоря, — объясняет ему девушка — Метафорически.

— О! — мучается он — В троллейбусе… денег ему негде занять… И с этим ничтожеством Почему?.. Вот!

— Он лезет в карман и достает пачку кредиток. — Деньги нужны? Вот!

— Ладно, — говорю, — успокойся, дядя. А не понимаешь человеческого отношения, схлопочешь по рогам. Да не дергайся ты, ну, оговорился я! По рогам образным, метафорическим.

Но вижу, крепко его эти образные рога раззадорили. Прилег я поперек кровати — лежу, ноги свисают в пустоту. Разбирайтесь, думаю, сами, в конец-то концов. А сам любуюсь красотами: облака, просторы… Вот только прохладно немного, но что поделаешь — небеса!..

— Эх, да что там! — вздыхает дядя и, запустив руку под кровать, осторожно вытягивает оттуда накрытый белой салфеткой поднос с закусками, водочкой и даже шампанским.

— Ну, дела! — удивляюсь я, а сам заглядываю вниз: нет ли там чего-то еще? Но дудки — там, под кроватью, — воздушная бездна.

— Поскольку ваше появление не предусматривалось, — объявляет дядя, раскупоривая шампанское, — то у нас, пардон, только два бокала. Пьем в очередь?

— Да я хоть из горла, — вежливо сообщаю ему. — Очень своевременно такое ваше волшебство.

— Ничего сверхъестественного Этот поднос сервируется заранее и ставится рядом с кроватью на расстоянии вытянутой руки Мы пьем вино, а потом любим друг друга. А потом опять пьем.

— Красиво, нечего сказать, — соглашаюсь. — У меня на расстоянии вытянутой руки хранятся шлепанцы.

— Лишнее доказательство того, что эта кровать — моя, — кивает дядя — Ваше здоровье!

Выпили мы втроем, теперь закусываем, И тут я как-то впервые засомневался: действительно ли моя эта лежанка? Но глянул на одеяло, про шишечки вспомнил — и успокоился моя, законная.

— Так вы, стало быть, поэт? — интересуется дядя, плеснув по второй.

— Нет, — отвечаю, — человек я порядочный, зачем оскорблять?

— Как я любил эту женщину! — после пятой рюмки вздыхает он. — Но, увы, все проходит, все.

— Не переживай! Еще наладится у вас, может быть.

— Нет, теперь у нее — другой, — объясняет он мне. — Поэт…

— Ладно, — толкую, — уступил бы тебе эту кровать, сошел бы — да некуда, сам видишь!

— Пользуйся, зачем она мне теперь? — вздыхает дядя. — Взлетайте под небеса, парите себе на счастье, друг-поэт. Кровать-то как новая, я пружины менял, ремонтировал.

Откидывает он матрац, и — мать честная! Не мои пружины, вполне посторонние, новенькие, улучшенной конструкции. Что делать? Наливаю рюмку для храбрости и признаюсь искренне и без церемоний:

— Такая невезучая история. Перепутал я, братцы, кровати. Поступайте со мной, как хотите.

— И что же? — не понимает дядя.

— Извините, — говорю и пытаюсь представить, что же сейчас со мной будет. — Кровать — ваша!

— Забудь, — вздыхает он, — сиди и не дергайся.

— Как же это — забыть? — удивляюсь. — У вас, понятно, привычка такая… а то, может быть, тяга к любовному разнообразию — взлетать и парить, но я-то тут при чем? За что ж мне такое наказание?

— В другой раз будешь внимательней, — отмахивается дядя. — Впрочем, его может и не случиться, другого раза. Да и какое это теперь имеет значение? — вдруг вспоминает он. — У нее, — кивает на девицу, — есть поэт.

— Конечно, — сладко жмурясь, оглядывает небесные дали наша попутчица. — Теперь у меня поэт.

⠀⠀

Валентин Варламов

День как день

Бабкин домишко был не ахти. Тяжесть прожитых лет сгорбила его и покосила. Доживал он свой век в одиночестве. Когда-то, еще до войны, тут стояла целая деревня. Потом стали строить водохранилище. Всех переселили на новое место. Уцелела только одна изба. Торчала она на угоре и затоплению не подлежала Вообще-то хотели и её перевезти, но уж больно языкаста была хозяйка, вцепившаяся в родное место, словно клещ. Так и махнули рукой.

Поднялась вода, согласно расчету, до пригорка, и избушка очутилась на самом берегу Подошла к ней потом с одного боку запретная зона, что протянулась от шлюза, — подошла и опять не тронула. Сзади, из-за горизонта, семимильными шагами наступал город. Немало деревень слизнул он на своем пути, в том числе и прежние выселки, а вот поди ж ты — не дошел малость и тоже остановился. То ли из-за бабкиного языка, то ли в силу текущей переориентации планов.

Верней конечно, из-за второго. Поскольку напротив, на другом берегу канала, начали вдруг строить что-то непонятно-громадное, из гигантских блоков. Строили энергичными рывками, то день и ночь без роздыху, а то все замирало: только краны торчали в небо да слепящие прожекторы неусыпно горели круглые сутки И никто не мог сказать, что же из всего этого получится.

Выцветшая от непогод, исподлобья взирала избушка на изменчивое мельтешение жизни, кренилась набок, будто прислушиваясь к радиоголосам со шлюза, со стройки напротив и с дикого пляжа по соседству, что давно хотели стереть с лица земли, да все никак не удавалось.

Ох уж эти пляжники! Они проникали всюду, как микробы. Даже в запретную зону. Рвали от жизни все, вплоть до бабкиных огурцов. Шум несусветный стоял над пляжем и в окрестных кустах и по мере прогресса звукотехники все усиливался. Вроде бы уж ночью-то кому шуметь? Но с весны и до поздней осени под мирным сияньем звезд взрывались береговые заросли неожиданным гвалтом, бессистемным исполнением народных песен и громогласной современной музыкой.

От этого бесконечного шума бабкин петух истерично вскрикивал во сне, а днями сидел на кадушке с дождевой водой и часто мочил голову, более ни к чему он не был способен, за что и получил прозвище Билютень.

Для защиты огурцов могучую ограду возвела бабка вокруг владений. От хищений и поджога обшила ограду ржавым железом и окружила колючей проволокой. Народ прозвал все это «железным занавесом». Лихие шофера, надменно переругиваясь с загорающими, опрокидывали туда же со своих самосвалов бренные останки материальной культуры. Что бабку вполне устраивало. Еще вдохновенней она собачилась с пляжниками и жучила внука. Дочка с зятем трудились в городе по торговой части. Внуку же, в редкие минуты расслабления именуемому внучком, полагалось жить при бабке до больших морозов. По идее это должно было позитивно сказываться на его аденоидах. Так или иначе, мебель в городской квартире-музее оставалась целее. По выходным зять с женой (если они не уезжали на уик-энд к великосветским знакомым из торговой сети) пробирались с авоськами меж мусорных куч, наскоро воспитывали дитя и затем, тяжело груженные дарами земли, отбывали к себе обратно. И в понедельник, привычно оберегая части тела, пострадавшие при воспитании, вступал на тропу бабкин внук, задумчивый двоечник. Задумчивость и аденоиды не мешали ему исправно рвать штаны и совершать иные типичные преступления, по совокупности которых бабка наичаще именовала его злодеем. Личное время злодей проводил за бросанием камешков в воду — занятием весьма ценимым древними мыслителями, — или же в исследовании мусорных куч. Находки свои он складывал в сарае, где стояла бочка с квашеной капустой. Разные были вещи, от помятой граммофонной трубы до многочисленных блоков электронной аппаратуры, свезенных на свалку под горячую руку во время субботника.