Сентябрь в тот год выдался на славу. Яблони собирались зацвести во второй раз, а пляж прямо-таки обезумел. И хоть в воду не лезли особо — разве что для отрезвления, — круглые сутки и даже в рабочие дни, из ободранных кустов заново цветущего шиповника лились страстные мелодии, перемежаемые бодрым хохотом пляжующих. Бабкин петух-психастеник совсем рехнулся. На стройке тоже поднажали, обнаружив, видимо, скрытые резервы. В ту черную пятницу внучок пришел из школы мрачный. Молча поел, не ввязываясь в дискуссию с бабкой, взял портфель, заперся в сарае. Двойка по физике сильно осложнялась тем обстоятельством, что родители в этот раз обещали пробыть два дня. Двойная порция хоть кого озадачит. На подчистку в дневнике рассчитывать не приходилось. По роду службы родитель был хорошо знаком с этим делом.
Внучок горько вздохнул. Составил несколько уравнений высшего порядка. Систему интегрального исчисления он разработал еще давно, для удобства, когда гонял на пробу спаянную из кусочков схему компьютера. Ввел программу. Экран дисплея осветился с готовностью. Внучок ухватил себя за космы. Да, он согласится на поправку, но при условии… Невдалеке разноголосо вопили магнитофоны. «Железный занавес» дребезжал в гулком резонансе, но внучок уже ничего не слышал: диалог «человек — машина» требовал полной отдачи.
⠀⠀
Вышла из мрака младая с перстами пурпурная Эос. Одиссей с трудом приподнял с козьего меха тяжеленную от возлияний и бессонной ночи главу, посмотрел Цирцее вслед, Прекраснокудрявая уходила, плавно покачивая бедрами, свежая, как гроздь винограда.
Хорошая женщина Цирцея. Но уж выдумщица! Вспомнилось, как год назад, для первого знакомства, она превратила его спутников в свиней. Весь экипаж! Надо же… Пришлось поговорить серьезно. Сразу зауважала: ах то, ах се, ты ж тот самый Одиссей, как я рада. А рабыни уж закуску тащат и пышное ложе готовят Нет, ты сперва расколдуй и водами Стикса поклянись, что больше не будешь! Гм, да. Жаль расставаться. Что поделаешь, долг. Спутники домой просятся. Еврилох, как всегда, с критикой лезет. Дисциплина упала. И впрямь загостились. Ровно год гуляли без просыпу. Прямо с утра и до вечернего позднего мрака ели прекрасное мясо и сладким вином утешались. Под конец и разбавлять водой, кажется, перестали Ельпенор, нещедро умом от богов одаренный, по пьяному делу свалился с Цирцеиной крыши: прянул спросонья затылком о камень. Пока разобрались, а он уж того — перекинулся в область Аида. Последнюю ночку провели. Конечно, на всякий случай клятву с нее взял. Водами Стикса Что, мол, зла не держит на расставание.
Ладно, ехать так ехать. Держась за голову, Одиссей спустился к источнику Наскоро воздал хвалу местному божеству — ох и трещит же проклятая! — вылил на волосы целую амфору. Полегче стало. Пошел на берег расталкивать милых сердцу спутников, те лежали меж остатков пиршества опухшие, синие, на древних греков не похожие, мать честная — будто бы и не расколдовывала их Цирцеюшка.
Бросил крылатое слово.
С кряхтеньем и стонами собрались кое-как. Забыли уже, где нос, где корма. Вразнобой ударили веслами. Нехотя поплыл назад берег, бухта в антисанитарном состоянии, весло на могиле Ельпеноровой, дальний дым над жилищем богини. Завтрак готовят. Даже не вышла на ближние скалы. Гордая. Как же, дочь Гелиоса…
Что она говорила, наказывала ночью? Насчет сирен запомнилось хорошо. Кто, по незнанью, к тем двум чародейкам приближаясь, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетних в доме своем никогда не утешить желанным возвратом: пением сладким сирены его очаруют, на светлом сидя лугу, а на этом лугу человечьих белеет много костей, и разбросаны тлеющих кож там лохмотья.
Потом, значит, Скилла. Шесть шей, на каждой — голова с зубами в три ряда. Все зубастые пасти разинув, разом она по шести человек с корабля похищает. А рядом с ней Харибда. Та целиком корабли глотает. То поглощая, то извергая влагу морскую.
Выдумщица конечно, Цирцея. Но Одиссей — человек осторожный, недаром Агамемнон покойный когда-то целый месяц уговаривал его повоевать в Трое. Но и сирен послушать охота. Вдруг в самом деле они есть?
Лесистые вершины Эи еще не канули в море а уши гребцов уже были заткнуты воском, сам же Одиссей, согласно собственному его приказу, крепко-накрепко прикручен к мачте. На всякий случай.
⠀⠀
…В сарае пахло канифолью. Внучок судорожно лепил монтаж Ничего особенного, простенькая схемка — частный случай приложения единой теории поля. Но время поджимало, вот-вот нагрянут родители — со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…
А на пляже орал магнитофон, Галя и Мила жутко скучали. Их отправили сюда с работы пораньше. Чтобы все приготовили. Сидорова дали в носильщики. И вот уже всё нарезано, расставлено, даже газеткой от мух прикрыто, а никого нету. Видно, начальник приехал не вовремя. Сидорова отправили на разведку. Все равно толку с него… Обсудили всех знакомых. Чуть не поссорились, да лень было. Крутили пленку. Загорали. Делать нечего, глядеть не на что: прямо за каналом — стройка с прожекторами и кранами, сбоку — шлюз пропускает унылые баржи с буксирами. Тьфу…
Шмыгая носом, внучок приладил над рабочей плоскостью гравитационный волновод. Соединил обкладки темпоропреобразователя. Прозвонил цепи. Кажется, все Выставил на пульте устраняемое время: минус 105 секунд, с запасом. Щелкнул тумблером.
Ближайшая черная микродырка распечаталась, шумно выплюнула порцию гравиэнергии и опять захлопнулась. Пространство слегка перекосило. Никто из привычных ко всему современников не обратил внимания Лишь петух Билютень, сидя на своей кадушке, укоризненно взглянул одним глазом в небо и в неочередной раз помочил голову.
А освобожденные гравичастицы уже мчались по сложным хроновероятностным спиралям, налетая друг на дружку, с ходу преобразуясь в антихроны и позихроны, закручиваясь тугим жгутом в граммофонной трубе. Почему-то запахло серой. Побочный эффект, механически отметил внучок и сунул под узкий конец волновода несчастную двойку. С холодным терпением вивисектора он склонился над активной зоной…
— Глянь, Милка! — встрепенулась друг Галя, локтем толкая задремавшую подругу.
По каналу плыла крутобокая посудина, вся черная, только нос исподу был вымазан красным суриком, как это делают рачительные автовладельцы. Волосатые гребцы по-чудному одетые, вразброд махали веслами. Один дядечка, ничего себе, в медных заклепках и без штанов, был привязан к мачте. То ли Садко купец-богатый гость, то ли сам режиссер. Они ж теперь одновременно и играют, и командуют.
От корабля несло, как из шашлычной перед закрытием. Накатившаяся волна лизнула голые девичьи ноги. Мила и Галя взвизгнули, пришли в себя, вскочили, закричали разом, перекрывая рев магнитофона:
— Але, киношники! Бросьте нам вон того, привязанного!
Киношники не отреагировали. Только развернули свою посудину, чтобы девиц им видать было, да гоготать начали Девочки даже обиделись…
⠀⠀
…Ох, права была Цирцеюшка. Всё как есть. И девы, ни с кем не сравнимые станом своим и лица — красотою. Крыльев, однако, у них Одиссей не приметил. Как и одежды, вниманья достойной. А на лугу и вокруг под кустами дивнопрозрачно блистали сосуды цены несказанной. Кости, и прах, и лохмотья также виднелись совсем невдали.
Но песня! Боги, какая лилась с берега чудная песня! Мелодия её была по-дикарски примитивна, и непонятные слова без конца повторялись, громко свидетельствуя о скудости варварского наречия. Зато в ней звучала такая страсть, неслыханно откровенная по древнегреческим меркам, что при всем своем хитромыслии Одиссей напрочь потерял голову.
— Это я, это я, это я, любовь твоя! — звали из кустов. Потом снова и снова — Это я, это я, это я… — И спеленутый троянский герой рвался из ремней туда, к удаляющемуся берегу сказочных дев.
Когда ж обернулся, в глазах у него потемнело, а сердце зашлось. Прямо на него светили несколько могучих Гелиосов, Страшенные челюсти на угловатых суставах, скрежеща от голода и ярости, хватали бесплодную гальку, просыпая меж зубов, бросали с места на место. В небо тянулись невообразимо огромные шеи, обломок скалы, побольше Одиссеева корабля, аккуратно обкусанный, вдруг оторвался от земли и прянул туда.
