— Эй, на шлюпке! — прогрохотала эта самая Скилла.

Слов Одиссей не понял, но ужаснулся — такого и от Полифема-циклопа, ослепленного им, не слыхивал. Судно заюлило и боком, кое-как подав из опасной зоны, ударилось вдоль по каналу. Еврилох сломал весло, рыдая, задрал подол хитона на голову А дальше…

Дальше пути не было. Словно в улыбке разводя в стороны железные губы, Харибда медленно обнажала гигантскую пасть Внутри пасти сгрудились совсем еще непрожеванные корабли разного вида и размера Но места для Одиссеевой посудины там хватало. Пред зевом ужасно волны сшибались, а в недре утробы открытой кипели тина и черный песок Харибда загудела басовито. Почуяв в её голосе торжество, Одиссей закричал по-заячьи, разорвал сыромятные путы и прыгнул за борт…

⠀⠀

…Критически нарастала энтропия. Хронотрон перекалился Внучок выхватил из активной зоны разогревшийся дневник.

Двойка не исчезла!

Хуже того. Появилась вторая, по математике За завтрашнюю субботу. Растерянно перелистнув страницу на будущую неделю, сплошь изукрашенную нежелательными пометами, внучок поспешно сунул дневник под лучи хронотрона и перекинул тумблер в режим восстановления нуль-позиции, Антихроны и позихроны, теснясь и попискивая, полезли обратно в трубу…

⠀⠀

…Выплескивая помои в канал, бабка не очень то глядела на мир Божии. И потому волосатый мужик, весь в тине, вылезающий на берег, оказался для нее полной неожиданностью Скользя по глине, он упал на колени. Завопил что-то непонятное, хватая бабку за ноги.

— Гос-с-с-с-поди! — замахнулась она ведром. — Сгинь, рассыпься, нечистая сила!

Мужик сгинул. Сей же миг. И лодка с его дружками, что толклась неподалеку, тоже пропала бесследно.

Крестясь, бабка опустилась на землю. Потом пощупала пульс, встала, побрела к кадушке с дождевой водой.

— Ну-ка, подвинься, — сказала она Билютеню вполне миролюбиво…

⠀⠀

…Одиссеев корабль с экипажем по хроновероятностной кривой занесло на озеро Титикака, где он и затонул на радость и удивление противоборствующим научным школам далекого будущего.

А личный состав выплыл, освободился от воска в ушах и постепенно ассимилировался среди местных племен, отличавшихся красноватым оттенком кожи с богато орнаментированной узорами боевой раскраской. Пожалуй, единственное, что сохранилось от Одиссеева корабля в чреде поколений, — колесо в детской игрушке, неведомое туземцам, да еще нос характерной формы, по законам Менделя высовывающийся иногда в хитросплетении генетического наследия. Все остальное сгладилось веками в ходе развития данной популяции под определяющим воздействием факторов внешней среды.

Сам же Одиссей обнаружил себя, — в одной сандалии и без милых сердцу спутников, — на лесистом берегу Огигии — острова, где прозябала не избалованная компанией нимфа Калипсо, богиня богинь.

Он еще плел чего-то на скорую руку, машинально счищая с себя размокшие конфетные бумажки и картофельную шелуху, про гнев Гелиоса и справедливую кару, постигшую спутников (а он ни в чем не виноват), про Харибду и девятидневное свое скитание на обломке доски по многоисплытому, бедоносному морю. А светлокудрая, похохатывая и отмахиваясь от застарелого перегара (фу, разве ж у Цирцеи вино подают!), уже тащила его к гроту и на ходу обольщала волшебством коварно-ласкательных слов, об Итаке память надеясь в нем истребить.

— Эх-х! — махнул рукой Одиссей, увидев суетливых рабынь, знакомые приготовления и закуску. — Ты хоть поклянись сперва, что зла не помышляешь. Водами Стикса, как положено.

— Да ладно, чего уж тут, — отвечала могучая нимфа голосом грудным и волнительным. — Я тебе бессмертие подарю потом. И вечную молодость. Я не мелочная, как некоторые, — обещала дочь кознодея Атланта, вконец прозябшая на своем острове, волнообъятном пупе широкого моря…

С тех пор многократно, и с каждым разом все складнее, рассказывал он Калипсочке историю своих подвигов на пути к милой Итаке.

— И сердца моего не трожь! — обычно заключал он. — Потому я — в бедах постоянный!

— Да ладно тебе, — сонно говорила богиня богинь, наткавшись за день. — Спал бы уж. Эос вот-вот выйдет из мрака со своим маникюром.

Она отворачивалась к стенке грота и негромко похрапывала.

Хорошая женщина Калипсо. Тихо жили.

Через семь лет там, наверху, решили, что это становится неприличным. Спустили, как водится, установку. Дескать, есть мнение.

Одиссей было поартачился. Но богинюшка службу знала — Кронион шутить не любит! — и мигом наладила странничка по месту жительства.

— Ты не очень язык-то там распускай, — ворчливо посоветовала она на прощанье. — Не все такие покладистые.

Про бессмертье обещанное забыла, конечно, в расстройстве.

Насчет своего языка он и сам знал. И тень приятеля, Агамемнона-покойника, еще раньше наказывала ему: слишком доверчивым быть нельзя, Одиссей, берегися с женою; ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно, вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Так ведь надо же! Еще и до дому не доехал, у царя Алкиноя — стоило принять кубок-другой разбавленного — все выложил, что было и чего не было, соскучась по новым слушателям, и таково складно, будто рапсод какой-нибудь. А люди — сами знаете какие. Да и море многоисплытое, если уж по-честному, не больно-то велико. Вскорости на пиру у любого басилея, да что там — в каждой деревенской кузнице, где народ древнегреческий собирался вечерами покалякать, дежурный сладкопевец, ударив по струнам, непременно заводил про Одиссеевы похождения И все крутили головами…

Хорошая женщина Пенелопа. Но уж характер! В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, так недоверчиво встретить супруга, который, по многим бедствиям, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился.

Кажется, все для нее: и женихов истребил, и в дом не с пустыми руками вернулся, и хозяйство обещал поправить. А где уважение?

Чуть что — начинала поминать все гулянки и драки, и жадность неразумную, и глупые блуждания от Крыма до Сицилии, или как еще их там в будущем назовут. И ребенок бы от Илиона до Итаки за неделю добрался и богов не прогневал. А все вино проклятое да еще эти. Тут она всех богинь островных честила почем зря и вспоминала, что Цирцеин сыночек Телегон, по слухам, весь в папочку удался, и совсем уж безвинную Левкотею, Кадмову дочь, нимфу-бедняжку, сюда приплетала — он и лица-то её не рассмотрел, так, птичка какая-то. Только про сирен молчала, считая их, как и Скиллу с Харибдой, бессовестным враньем муженька, — это у них в роду, от деда Автоликона, знаменитого на всю Элладу обманщика и вора. Ох, предупреждал её папа в свое время. Нервы, конечно. Одиссей молча уходил в полутемный мегарон, подальше от скандала. Пригорюнясь по-холостяцки на бычьей шкуре у остывающего очага, он вспоминал избранные страницы своего героического прошлого. Не богинь, разумеется — эка невидаль, вон их сколько, на каждом острову сидят, приличному человеку ни пройти, ни проехать, — а залитый солнцем луг с двумя волшебными девами, и их призывные жесты, и страстную песнь на примитивном варварском диалекте «Это я, это я, это я, любовь твоя, это я, это я, это я..» — и так далее. Он сладко вздыхал. Потому что тот давний день и был, пожалуй, единственным его чудесным приключением, прекрасным и страшным, необъяснимым и правдивым.

⠀⠀

Внучок мрачно ковырял в тарелке. Ужинали всем семейством. Отец был в хорошем настроении: днем ревизора проводили честь честью. Бабка плачущим голосом описывала давешнее потрясение: лодку, набитую ряжеными туристами, и мужика в медяшках ровно самовар — как он кричал не по-нашему, а потом рассыпался без следа.

— Привиделось вам, мама, — сказала дочь, — голову напекло. — Вы седуксен попейте. Очень полезно для здоровья. У нас все покупатели с собой носят.

— А может, пришельцы вас навещали? Небось приглашали на небо, а вы… — И бабкин зять захохотал двусмысленно.