Весь перепачканный в красной кирпичной пыли, с разбитыми в кровь пальцами, он наконец шагнул на карниз четвертого этажа. Вжался в стену и мелкими шажками двинулся к нужному окну. Высота не пугала.

Пугало другое. Само окно. Что там скрывалось? Кошмар очередной ошибки или радость прозрения, правоты? Коридор в смерть или тропинка в жизнь?

Вот и окно. В узком просвете между полосками жалюзи Андрей увидел Комова. Тот спокойно работал за столом, изучая какую-то бумагу. Вид у него был до того обыденным, что вызвал у Андрея смех.

Этот смех напугал аналитика до полусмерти. Он тут же позвонил охраннику и сообщил, что на карнизе четвертого этажа находится человек. Через пару мгновений в кабинет влетел раздраженный охранник, а следом за ним вошел начальник Комова.

— Что здесь происходит? — резко осведомился последний.

— Да вот, — стал объяснять Комов как-то нерешительно, — я работал и… в это трудно поверить… за окошком появился Снов.

— Снов, это кто? — вопросил начальник и усмехнулся — Интересно! Кто же это такой?

— Сотрудник «Альфа Трейда». Вы его знаете.

— Да? Первый раз слышу это имя. — И скосился на охранника, изучавшего окно и вид из него: — Ну что там?

— Да ничего…

Начальник не спеша подошел к окну и глянул вниз. На выложенном булыжником тротуаре мирно беседовали две девушки; мимо них ковыляла старушка с безродной собачкой на поводке; чуть поодаль несся подросток на роликовых коньках. И все.

— Ну и где же сейчас этот ваш Снов? Улетел? — хохотнул начальник.

Нервы Комова натянулись как струны:

— Не понимаю…. Но он только что был здесь!

— Великолепно! Я знаю всех сотрудников «Альфа Трейда» поименно, за исключением, пожалуй, уборщиц, но никогда не слышал, что там работает некто по фамилии Снов. Вы не больны, Комов?

Аналитик в изнеможении опустился на стул:

— Значит, мне померещилось.

— Ну-ну, — покачал головой начальник и, сузив глаза, скрылся за дверью.

⠀⠀

⠀⠀

Кир Булычёв

Ксения без головы

Ксения Удалова поехала на дачу к Малютке Скуратовой, школьной подруге. Москвичу или человеку из иного мегаполиса может показаться смешным, что гуслярцы, жители такого небольшого городка, заводят дачи.

А ведь еще лет сорок назад на баржеремонтном предприятии и в горсовете стали выделять садовые участки. В то время дачи были ничтожными, мелкими, а садовые участки давали никакие урожаи.

В наши дни все изменилось.

Садовые участки — шесть соток — украсили могучие яблони и сливы, а домики большей частью покосились. Зато ближе в Великому Гусляру новые гуслярцы построили себе ряд коттеджей. Для неосведомленных: коттедж — это трехэтажная крепость из красного кирпича с бойницами на первых двух, с соляриями на третьем, гаражом и сауной в подвалах и подземным ходом в лес.

У Малютки, женщины крупной, за что ее еще во втором классе прозвали так уменьшительно, дача была первого поколения — то есть финский домик из отходов производства. Зато поспели в большом количестве яблоки, мелкие и кислые, на базар не отвезешь — никто не купит, но друзьям и родственникам можно подарить.

Сначала ее дочка с зятем собирали-собирали — не собрали, потом жена первого мужа с детьми собирала — не собрала, вот и наступила очередь Ксении Удаловой. Потому что если не собрать, то пойдут яблоки под снег.

Ксения чувствовала себя обязанной Малютке, привезла с собой колбасы, кекса, пива в бутылках — по стоимости куда больше, чем все яблоки скуратовского сада.

Сам сбор фруктов разочаровал: яблоки были червивыми, побитыми (те, которые упали) и поклеванными птицами (которые остались).

Но потом подружки славно посидели, употребили пиво, поболтали о болезнях и внуках, провели время до самой темноты, и тут Ксения спохватилась: последний автобус до Великого Гусляра отходит в двадцать пятьдесят! Не успеешь на него — другого пути в город уже нет. Корнелий сойдет с ума, если жена пропадет на всю ночь, и не столько от ревности, сколько от страха, что ее растерзали какие-нибудь звери. Хотя со зверями вокруг Гусляра туго. Истребили.

Тут еще дождик зарядил — все-таки конец августа, начинаются осенние непогоды.

Малютка делала вид, что готова проводить Ксению до остановки, а Ксения, хоть и хотела бы идти до автобуса не одна, отказалась от проводов, потому что понимала: ей-то потом ехать в автобусе, в тепле и на свету, в коллективе пассажиров, а вот Малютке топать в десятом часу в опасном одиночестве по пустому поселку.

Поцеловались, Малютка проводила подругу до калитки, Ксения уравновесила сумки — обе были килограммов по восемь. Но русской женщине таскать сумки привычно, даже по глинистой дорожке, даже под дождем, даже два километра. Ведь яблоки, хоть и дрянь, но бесплатные, можно и на варенье пустить, и на сок, и на компот.

Ксения шла под дождем и жалела, что не взяла с собой зонтик. Но в какой руке зонтик нести? В третьей?.. Она все надеялась на попутку, однако до самой шоссейки попутки не появилось — разъехались уже дачники.

Идти было утомительно, и Ксения несколько раз останавливалась, чтобы перевести дух, тем более руки оттянула.

Половину пути она прошла. Повернула за угол — теперь оставалась одна улица, но длинная, и почти все фонари побиты. И зачем люди бьют фонари? Сзади послышались шаги.

Это были шаги как во сне, в кошмаре. Будто чувствуешь, что кто-то тебя догоняет, чтобы задушить, и хочется верить, что это лишь твое воображение… а шаги все ближе!

Ксения пошла быстрее. Под ногами скользило, хлюпало, когда сапог попадал в лужу.

Надо бы обернуться и увидеть, что следом семенит всего лишь беззаботная старушка, но повернуть голову — выше твоих сил.

Ксения ускорила шаги, а шаги сзади, как привязанные, тоже застучали чаще. Только бы не сбиться на бег, подумала, но дыхание уже рвалось из груди так, что стало ясно: стоит побежать, и сердце разорвется.

Шаги приближались. Неотвратимо.

Ксения потеряла равновесие, схватилась за острую верхушку штакетника, и калитка на заросший участок, над которой тяжело нависали грозди спелой рябины, растворилась, приглашая Ксению спрятаться там, как яблоня из сказки.

Ксения послушалась.

Усыпанная листьями тропинка, что вела к даче, отражала свет одинокого фонаря, светившего над верандой.

Сейчас подожду здесь, сказала себе Ксения, он пройдет мимо, и я пойду себе спокойно…

Ах, как устроен человек! В нем существует не одна, нет, не одна, а по крайней мере три-четыре успокоительные системы. Надо только отыскать зацепку для успокоения. А для этого человеку дано воображение. Оно выстроит схему или нарисует картину, куда более убедительную, чем сама жизнь…

И когда, уже дойдя до чужой веранды, Ксения услышала, как скрипнула калитка (это входящий человек толкнул ее, полуоткрытую, плечом), у нее подкосились ноги. От полной неожиданности.

Не могло этого быть! Ведь самый худший вариант мы не рассматриваем — у нас есть целый ряд утешительных картин!

Он обозначился темным силуэтом. И в этом силуэте, в движениях, в постановке плеч, наклоне кепки, прижавшей голову, в хромоте, как у бродячей собаки, была такая слепая, безжалостная угроза, что Ксении захотелось одного: сжаться в комочек, уползти в кусты орешника за углом домика и проснуться только утром, под солнцем, проснуться от детских голосов и птичьего щебета.