Этих нескольких слов когда-то очень давно выведенных рукой Ежика, а вернее буквенных комбинаций и форм оказалось достаточно, чтобы зафиксировать жизненный путь всех обитателей Земли — начиная от первой амебы и заканчивая последним живым человеком, а также просмотреть все их сны и переживания, воскресить тексты написанных людьми книг, увидеть нарисованные ими полотна и всяческие сооружения. Но из скопища промелькнувших перед инопланетянами человеческих жизней более всего их поразила жизнь автора послания, наполненная трагическими и светлыми ощущениями. Он, автор, так хотел встретиться с ними, опоздавшими всего на несколько вселенских мгновений!

⠀⠀

⠀⠀

Константин Ситников

Открытие профессора Ямвлиха

Он сидел на скамье в Аркадия-парке. Та скамья, оставшаяся еще от прежних времен, с львиными лапами, покрытыми серебристой краской, местами облупившейся, стояла у склона насыпного холма, полого внутри, где сто лет назад хранились бочки с вином для воскресного ресторана. Теперь же только круглый люк, прикрытый большим дощатым щитом, да осыпавшаяся каменная кладка с проржавевшими дверными петлями свидетельствовали о былом предназначении того холма.

На профессоре, несмотря на жару, было осеннее пальто; серая шляпа лежала сбоку, и седые серебристые волосы, мелкие, совсем невесомые, почти уже не скрывали большого розового черепа. Сложенные на коленях руки, опущенные плечи, какое-то почти бессмысленное выражение лица — все это так не походило на человека, которого я когда-то знал.

У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его. Пока Анюта собирала в жухлой траве кленовые листья, залетевшие к самому каналу, я исподволь наблюдал за ним. Анюта удивительно самостоятельный ребенок. Она может часами возиться с самыми незатейливыми игрушками. Я лишь приглядывал, чтобы она не подходила слишком близко к воде. Здесь канал расширялся, превращаясь в большой пруд, по берегам он сплошь зарос зеленой ряской; последние несколько дней выдались необычайно жаркими для конца сентября, вода испарилась, и вся прибрежная полоса была покрыта тонкой пленкой высохшей белесоватой тины; в воздухе стоял тот неуловимый, дразнящий запах, который у многих вызывает отвращение, а во мне неизменно будит какое-то горьковато-сладкое ностальгическое чувство.

Бог мой, думал я, каких-то два года прошло! Что стало с этим великим человеком?..

Я не решался подойти к нему. Он выглядел таким безучастным ко всему окружающему, что мне казалось немыслимым нарушить его уединение. Подбежала Анюта, держа в кулачке несколько кленовых листьев, спрятала личико у меня между коленей, затем глянула из этого укрытия одним глазом и тут же со смехом убежала за кусты шиповника. Я остался один с кленовыми листьями в руках. Оглянулся рассеянно и увидел, что профессор Ямвлих смотрит на меня.

То был, вероятно, самый полдень, солнце светило профессору прямо в лицо, но он, не щурясь, смотрел на меня своими серыми глазами из-под кустистых бровей… да, повторяю, не щурясь. Без удивления, без интереса. На мгновение мне показалось, что он не узнал меня Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я подошел и, все-таки волнуясь, поздоровался. Всегда тяжело видеть, как время изменяет людей. Наверное, именно в такие моменты мы понимаем, что и для нас оно не стоит на месте.

— Вы меня не помните, Федор Порфирьевич?

Он долго смотрел на меня. Голова у него мелко тряслась, лицо — болезненно-неподвижное. Я вспомнил, каким он был раньше: огромный, стремительный, даже страшный; крупные черты лица, мясистый нос, выпуклые бешеные глаза, черные как смоль тяжелые блестящие волосы с невообразимо свободной прядью над огромным куполом лба, которую можно было зачесывать только размашистым жестом и растопыренной пятерней. Да, его всегда отличала широта движений и мысли, свойственная крупным людям и крупным ученым. Где теперь все это? Передо мной сидела старая развалина с седыми волосами и седыми, невесомыми, как паутина, бровями.

Он узнал меня — я понял это по выражению его глаз. У профессора была феноменальная память на лица, имена и особенно даты — этого, по-видимому, у него не смогло отнять даже безжалостное время. Левый угол его рта взволнованно задергался, и наконец он прошамкал:

— Дъа года надад… пеедаать задет… оотнотения неопедееннотей Гейденбега… Похему не пихьи?

Он спрашивал меня, почему два года назад, срезавшись на соотношениях неопределенностей Гейзенберга, я не пришел пересдавать зачет! Он хотел было сказать что-то еще, но не мог справиться с волнением, которое вдруг овладело им, — на глаза навернулись слезы. Я беспомощно огляделся. Какая-то женщина в синем пальто, стоявшая поодаль, в тени холма (лет сорока, с красивым усталым лицом; я заметил ее, только когда подошел к скамейке), увидев, что мы разговариваем, поспешила к нам. Должно быть, все это время она издалека следила за профессором. Бросив на меня быстрый и как мне показалось, сердитый взгляд, она решительно встала между нами.

— Махенька, — с радостным оживлением прошамкал профессор, — Махенька, эо мой пыхый ухеник.

— Хорошо, хорошо, Феденька, — торопливо сказала женщина. — Успокойся, тебе нельзя волноваться.

Она помогла ему подняться и снова бросила на меня быстрый пытливый взгляд. Теперь, вблизи, ее худое лицо показалось мне измученным, с той горькой складкой возле губ, которая придает женщине своеобразие жертвенной красоты; светлые, лихорадочные глаза; жесткий взгляд, который, без сомнения, мог отрезвить любого опьяненного желанием мужчину. Но больше всего меня поразила ее рука, поддерживающая профессора за локоть, — маленькая, жилистая, с голубыми венками до самых костяшек пальцев.

— Простите, как ваше имя? — отрывисто спросила она.

— Ивар.

— Вы часто приходите сюда?

— Я прихожу сюда с дочерью.

— Приходите завтра, — сказала она, заглядывая мне в глаза. — Поговорите с Феденькой… Федором Порфирьевичем. Это ему будет полезно. Но только завтра, хорошо? — И, не дожидаясь ответа, повернулась и повела профессора к выходу из парка. Через полчаса и мы с Анютой отправились домой.

⠀⠀

На другой день мы пришли сюда позже обычного. Шла уже вторая половина дня, теплая и солнечная. Мария Сергеевна (вчера я так и не мог уснуть, пока наконец не вспомнил, как зовут эту женщину; я видел ее пару раз, когда она приходила в институт) порывисто поднялась со скамьи мне навстречу.

— Вы ведь были знакомы с Федором Порфирьевичем? — негромко, но энергично проговорила она, до боли сжимая мои руки своими неожиданно сильными пальцами. И меня поразило, что она говорит о нем как о покойнике.

Профессор дремал на солнышке. Его кустистые брови обвисли, справа в уголке рта поблескивала слюна.

— Пойдемте. — Она повлекла меня по дорожке. — Не будем его тревожить. Он терпеть не может когда я его опекаю. Вчера, после встречи с вами, он весь вечер был возбужден. Я еще не знаю, это хорошо или плохо. Но он уже давно не говорил так много.

— Что с ним случилось? — спросил я и торопливо добавил: — Я — просто был одним из его студентов. Мы не были как-то особенно близки. Он даже никогда не выделял меня. Я хочу, чтобы вы об этом знали.

Она поглядела на меня с удивлением:

— Это не имеет никакого значения, Ивар. Простите, так, кажется? Главное, что он помнит вас. Два месяца назад у него был инсульт. Вчера, видя, как он оживился после разговора с вами, я подумала… Может быть вы согласитесь бывать у нас?

— Ну, если вы считаете, что это поможет.