— Я не знаю, — откликнулась она нетерпеливо. — А вдруг? В конце концов, если ему станет хуже, мы всегда можем прекратить эти посещения.

Я пожал плечами. Она снова бросила на меня быстрый взгляд, и на мгновение ее лицо смягчилось.

— Простите меня, ради Бога, что я использую вас… вот так прямо. Но вы не представляете, как я… как я люблю Феденьку.

Ее губы дрогнули. Она отвернулась, но уже через минуту справилась с волнением. Мы вернулись к скамейке, на которой дремал профессор. Анюта, с подозрительностью оглядев незнакомую тетю, ухватила меня за руку и потащила к сломанным каруселям на другом берегу канала; возле пузатого каменного мостика я подхватил ее на руки и в тот день уже не вспоминал о разговоре с Марией Сергеевной.

⠀⠀

Профессор жил неподалеку, в старинном двухэтажном доме с эркером и лепными лицами над фронтоном. Обычно он сидел в огромном рассохшемся кожаном кресле, укрытый по грудь цветастым мексиканским пледом; между нами стоял низкий журнальный столик, Мария Сергеевна суетилась с кофейными чашками и сливочником, а Федор Порфирьевич делал вид, что сердится на нее, и заговорщически подмигивал мне. Такими запомнились мне те вечера в доме профессора Ямвлиха.

Тогда я впервые и узнал об его открытии, хотя случилось это только несколько месяцев спустя. Я видел, что Мария Сергеевна давно хочет о чем-то поговорить со мной, но все не решается. Однажды (в тот вечер я пришел позже обыкновенного) она, вместо того чтобы провести меня из прихожей прямо в комнату, вдруг приложила палец к губам и кивком головы предложила следовать за собой. И через мгновение я вошел в святая святых — рабочий кабинет профессора. Стеклянные двери задернуты белыми драпри. Массивный письменный стол аккуратно прибран; старинный чернильный прибор, стопочка книг, стопочка писчей бумаги. Все на своих местах. Но тем не менее чувствовалось, что сюда давно уже никто не заглядывал. Мария Сергеевна зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, затем выключила верхний свет. Мы сели в кресла.

— Ивар, вы еще не забыли физику?

Ее лицо оставалось в тени — я видел только руки, лежавшие на коленях.

Мне показалось, что это лишь прелюдия к серьезному и важному для нее разговору, и ждал продолжения.

Она порывисто встала, шагнула к шкафу и, нашарив поверх платья на груди ключик, отперла дверцу. Я увидел, что на полке за этой дверцей лежит только один листок бумаги. Мария Сергеевна взяла его и передала мне, а затем повернула абажур лампы так, чтобы круг света переместился в мою сторону. Потом вернулась на свое место, в тень, и стала нервно сплетать и расплетать пальцы. Я поглядел на листок:

— Что это?

На секунду движения пальцев прекратились, потом возобновились с удвоенной силой. Я снова поглядел на листок. Он был исписан математическими формулами. Судя по всему, из области квантовой физики. Формул было три. Я бегло просмотрел их, одну за другой, потом вернулся к первой. Она оказалась довольно оригинальной. Выражала энергию некоей микрочастицы через ее массу, скорость и еще какую-то физическую величину, которую я не помнил или не знал вовсе. При упрощении эти величины взаимно сокращались, и оставалось… что? Чистая энергия?

Я перечитал эту формулу и даже занервничал. Она была не просто оригинальна, а чрезвычайно проста и остроумна (а потому и оригинальна?). Нет, она просто сбивала с толку своей простотой. Какое-то беспокойство — несомненно, знакомое людям, занимающимся наукой, — овладело мной. Я всегда считал, что именно такое беспокойство (в сочетании с известным перфекционизмом), а вовсе не тяга к неизведанному, заставляет ученого делать открытие. Оно, это беспокойство, слишком неприятно и неотвязчиво, и единственный способ от него избавиться — это разрешить вызывающую его научную проблему… Да, но было в этой формуле и что-то такое… ну, какая-то несообразность. И теперь меня, признаюсь, стало почти раздражать, что я не могу эту несообразность постичь. Как будто мне математически доказали, что дважды два — пять; я знаю, что это не так, но ничего не могу поделать, потому что все приведенные доказательства логичны и неоспоримы. Но, черт возьми, если энергия не зависит ни от массы, ни от скорости (то есть в конечном счете от пространства и времени), то что это за энергия такая?

Вторая формула показывала, как энергия микрочастицы превращается в массу, при том не теряя в количестве. Это самым прямым и наглым образом противоречило закону сохранения энергии. Я перечитал ее, эту формулу, по крайней мере четырежды. Где же тут подвох, трюк? Но формула была опять же слишком проста, чтобы там могли скрываться потайные пружины фокуса. Оставалось признать, что никакого фокуса нет. Значит, что — поверить в чудо?

И тогда я погрузился в третью формулу. Третья формула профессора Ямвлиха описывала некий вид энергии (помню, что в ее выражении участвовали постоянная тонкой структуры «альфа» и плотность энергии магнитного поля «омега»). Эта самая энергия, не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в приближающуюся к бесконечности массу, причем эта масса, опять же не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в породившую ее энергию… превращалась в энергию в тот самый момент времени, когда происходило первое превращение энергии в массу!.. У меня закружилась голова. Наконец я поднял голову. Вероятно, мои глаза были ошалелыми.

— Это… это… — Мне не хватало слов. — Непостижимо!

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней. Мария Сергеевна резко поднялась, буквально выхватила листок из моих рук и, с торопливой бережностью спрятав его обратно в шкаф, тщательно, на полтора оборота ключа, заперла дверцу.

У меня возникло неприятное чувство, будто она ожидала от меня чего-то большего и явно ошиблась. И точно: открыв дверь кабинета, она встала на пороге и ждала, пока я выйду. На ее лице обозначилось явное разочарование.

Я приготовился возразить, но она с нетерпением остановила меня:

— Что вы еще скажете? Что вы еще можете сказать? Вы ничего не поняли. Ровным счетом ничего. А они? Они тоже будут восхищаться и говорить, что это непостижимо? — И далее произнесла горько, с сарказмом: — Академики! Для кого? Для чего?.. Феденька!.. Он всего себя!.. А вы?

Я стоял, как громом пораженный. А ее лицо вдруг стало злым.

— Сказать, в чем ваша беда? В недостатке воображения. И вы все в отменном здравии. Вы даже от жесткого излучения не умрете, только потому, что не можете потрогать его руками!

(Вы ведь знаете, конечно, какой бессмысленной бывает речь раздраженной женщины, когда она хочет задеть вас посильнее.)

Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

— Что там, Машенька? — донесся обеспокоенный голос профессора (Невольно я обратил внимание на его несомненно улучшившуюся артикуляцию.)

— Ничего, дорогой. Ивар забежал на минутку, но он уже уходит.

О чем-то они переговарились еще, но я уже не слышал. Схватив с вешалки пальто, я слетел вниз и выскочил в сырой снегопад. Все во мне кипело.

⠀⠀

Через несколько дней она пришла ко мне.

Сама. Я отлично понимал, чего стоил подобный визит этой гордой женщине.

— Простите меня, я на минутку, — сказала она, стоя на лестничной площадке. — Федор Порфирьевич просил передать вам вот это. Он просил вас прийти, если вы можете. — И протянула мне какую-то книгу. — Простите меня, — повторила торопливо и сбежала вниз.

Я повертел книгу в руках. Ну, книга. Наверное, это лишь предлог, чтобы зайти. Профессор желает меня видеть Что ж, я приду, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Какие могут быть обиды между взрослыми людьми? Приду.

Профессор принял меня в своем кабинете. Одет он был по-домашнему, но уже не в тот синий спортивный костюм, в каком я привык его видеть прежде, а в роскошный, будто из прошлого века, халат, свободно перехваченный мягким поясом с золотистыми кистями. За последние месяцы он почти уже оправился от последствий инсульта. К нему даже вернулась прежняя привычка растягивать губы и выкатывать глаза на собеседника, что всегда так катастрофически действовало на пришедших переэкзаменовываться студентов. И все же следы перенесенной болезни были заметны: он по-прежнему слегка приволакивал левую ногу, да и в речи его нет-нет да и проскакивало какое-то бульканье, будто он перекатывал под языком мелкий галечный камушек.