— Я угощу вас мелодией. Вы, наверное, предпочитаете свежие мелодии?

— Предпочитаю, — вздохнула Катя — Свежие.

— О, эта будет свежайшей! Она будет сложена специально для вас.

И сейчас же налетели шорохи и вздохи, сложились ветром, а ветер ударил по струнам невидимых, но, конечно, каких-то невероятно огромных инструментов. И явилась неслыханная мелодия. Такая торжественная, что девочке Кате показалось, будто она тоже инструмент — скрипочка или флейта. И некоторое очень недолгое время Катя была частью этой головокружительной музыки. А потом мелодия ушла, а девочка Катя осталась. Удивляться. И немного печалиться, что все уже закончилось.

— Вкусно? — спросил корешок.

— Если про музыку так можно сказать, — ответила Катя. — Спасибо. — Она вздохнула и оглянулась на солнце, которое подобралось к самой середине неба — Жаль, но приходится проститься. Мне пора.

— Куда? То есть, разрешите спросить, по какому делу?

— По самому обычному. На войну.

— Неужели? — удивился корешок. Хотя скорее он все-таки огорчился.

— Представьте себе! — ответила Катя. — Собрала сколько было вкусной еды и вот несу своему дяде. Он у меня — сержант. Ох! — взволновалась она. — Совсем забыла спросить! Корешок, как вы относитесь к кривоногам?

— Кривиногам?

— Ну, к этим, с кем мы воюем. У наших мужчин и женщин ноги прямые. А еще мы — курносые и блондины. А кривоноги — кривоногие, черноволосые, лопоухие и очень злые. Мы тоже злые, но наша злость — правильная, геройская Скажите мне, корешок, вы случайно не за кривоногов?

— Я сам по себе, — вздохнул корешок. — Но разве это важно?

— Еще как! Ведь они убивают Мы тоже, конечно, убиваем… но за то, что они — кривоноги.

— Что означает «сержант»? — спросил корешок.

— Это такое воинское звание Сержант командует, отдает приказы, — пояснила девочка Катя.

— А остальные не сержанты?

— Они приказы исполняют.

— Я должен поговорить с вашим дядей! — воодушевился корешок и даже почернел от волнения. — Рассказать ему… рассказать, что убивать — противоестественно! А злиться на себе подобного — глупо!

— Честно говоря, — сказала девочка Катя, — я и сама часто так думаю. Только…

— Что?

— Дядя очень строгий. Пожалуйста, корешок, будьте деликатным. Убеждайте дядю как-нибудь не очень сразу, но капельке. Выждите подходящий момент и…

Добрались к вечеру.

На лесной опушке, перед бескрайними, уходящими за горизонт полями травы и цветов, притаились в окопах солдаты. Катин дядя находился позади них, в лесу: сидел в одиночестве на поваленном стволе у догорающего костра и, вероятно, обдумывал план предстоящего сражения.

— Где ты шлялась? — строго спросил он, белоголовый и белозубый, с загоревшим лицом, и, не дожидаясь ответа, потянулся к газетному свертку. — Почему так мало еды?

— Все, что нашлось в доме, — оправдываясь, тихо проговорила Катя. — Больше ничего не было.

Белоголовый дядя быстро и жадно съел хлеб, запив его водой из фляжки защитного цвета. Потом начал грызть сахар крепкими зубами Оглянувшись на девочку, положил перед ней щербатый кусок. Катя съела этот сахар, незаметно поделившись с корешком. Ну, а потом дядя уложил тяжелую жесткую ладонь на голову девочке Кате, чтобы опять молчать и думать о своем — о предстоящем сражении. Все это время корешок выжидал подходящий момент, чтобы не показаться бесцеремонным, навязываясь в собеседники.

— Дядя! — позвала девочка Катя и протянула ему корешок.

Дядя взял его, повертел в руках.

«Вот сейчас! — решил корешок, робея под этим ничего не выражающим взглядом. — Сейчас я скажу!» — собрался он с духом.

Протянув руку, дядя сунул корешок в самые угли и начал разгребать им костер.

— Что ты делаешь? — в ужасе закричала девочка Катя — Ему же больно! — И выхватила корешок из дядиных рук, обняла, прижала к себе.

— Ешь картошку, — сказал дядя, перекидывая с ладони в ладонь пахнущий дымком черный клубень.

А потом..

Потом он спокойно отобрал у Кати корешок, переломил его о колено и бросил в огонь И затем, легко удер живая в крепких руках рвущуюся к костру, плачущую навзрыд Катю, подумал и сказал:

— Нет. Больно может быть тебе или мне. Остальным нашим. С чужими, конечно, этого не случается.

⠀⠀

Образно, метафорически…

⠀⠀

Взлетела железная кровать. «Наверное, ураган неподалеку, — рассуждаю — Или характер у нее такой — летучий..»

Мне бы не вмешиваться в это дело, но…

«Кровать-то непосторонняя, — приглядываюсь. — Это же моя железная кровать!»

Ладно, думаю, ничего: налетается и вернется. Некоторое время можно обойтись и без нее — спать на полу или в креслах. Жестковато, конечно, зато не надо будет застилать ежедневно. И тут вдруг до меня доходит: «Господи, ведь на этой взлетевшей кровати — я!»

Торчу чуть ли не в облаках — жуть! Ноги под себя подобрал и стараюсь на землю не очень-то глядеть. Однако все-таки гляжу: щетина лесов с лентами шоссеек, с кубиками домишек, — все это кружит голову, тянет к себе, вниз. Нужно бы отвлечься, но чем? Песню, что ли, запеть? И запел.

— Из-за острова на стрежень…

— Неостроумно! — тут же слышу у самого своего уха.

Ну, понятно, чуть не свалился я со своей летящей кровати… Смотрю, за правым плечом — девица Волосы развеваются по ветру, а сама, кажется, неполностью одета, мерзнет.

— Не время для песен, — вздыхает она.

— Как вы смеете здесь находиться?! — слышу уже из-за левого плеча и, обернувшись, наблюдаю солидного дядю. Дядя в костюме-тройке и даже при лакированных башмаках — Ну? Отвечайте! — сердится он, сидя в ботинках на моей кровати. — Что вы здесь делаете?

— Я, — отвечаю, — я здесь… торчу.

Девица, развеселившись, хохочет, как сумасшедшая, а дядю распирает от злости так, что глаза на ниточках, как у рыбы-водолаза. Лягнул он меня ногой, а когда я ответил ребром ладони по этой ноге, дядя закончил пузыриться и съежился до нормальных размеров.

— Что вы здесь делаете, в моей кровати, с чужой возлюбленной? — спрашивает он.

— Это моя кровать! — в свою очередь возмущаюсь я. — Шишечки на спинке, обратите внимание, потеряны, и одеяло в клеточку.

— Шишечки? — недоверчиво цедит он, оглядываясь на железную спинку (а девица опять ухмыляется) — Никогда не обращал внимания. Не факт, что они здесь когда-нибудь были, эти шишечки. Одеяло, кстати, стандартное. И кровать… в конце концов, не суть важно, чья она. Но ответьте в таком случае: что вы делаете в этой кровати рядом с моей любимой?

— Торчит! — тут же вспоминает девица, оказавшаяся на удивление смешливой. — Он здесь торчит, разве не ясно?

Похоже, дядя уже не прочь врезать этой не посторонней ему особе, даже ботинком дрыгнул, а кулаки сжал. Но несподручно ему, кровать хоть и двуспальная, да на пути у него — я. Тогда он вскакивает (кровать заваливается на бок, так что я чудом удерживаю равновесие) и орет жутко.

— Ты, мошенница! Чем оправдаешься, ты?

— Не смей раскачивать кровать, — ровным голосом требует девица, цепляясь за спинку худенькой, бледной рукой. — Вдруг перевернется?

— Плевать! И замечательно, если перевернется! Неужели ты не понимаешь, что теперь мне, может быть, не хочется жить? — И чтобы стало понятнее, насколько ему все равно и не хочется жить, дядя начинает скакать по-козлиному — дико и неуклюже.

Здесь уже разбирает меня: почему бы не посмеяться последний раз в жизни?

— Надоело жить? Понимаю, — по-хорошему обращаюсь к этому прыгучему человеку, — Со мной, если честно, такое случалось: податься некуда или там денег негде перехватить, а то еще с утра, знаете ли, очень тяжко, голова — как чугунок… Но все это как-то само по себе всегда утрясалось, выправлялось. И сегодня здесь, в этом летучем троллейбусе, утрясется как-нибудь тоже.