Узкая дверь всасывала людей — они падали, вставали и затем разбегались в разные стороны. А отец Александр, выбравшись из зала, стал искать еще одну дверь — в лабиринте темных коридоров и анфилад, в бесконечных закоулках пустых комнат с опрокинутыми стульями, скомканными халатами, летающими бумагами. Ага, кажется, сюда…

За этой дверью все оказалось в полном согласии с профессорским обещанием. На зеркальном полу, под зеркальным потолком, в четырех зеркальных стенах, тысячекратно отражаясь и заполняя все этажи мира, на простом топчане под голой лампой, закинув голову, приоткрыв рот и слегка похрапывая, мирно спал Настоящий Покупатель. Не найдя подходящих слов, отец Александр приподнял его за грудки и принялся молча, методично, безжалостно вытрясать из него душу. Безвольно мотая головой, Кузнечик вынес все это с ответным молчанием, а обретя наконец свободу, с гулким стуком рухнул навзничь, лениво перевернулся на бок и, натягивая на подбородок несуществующее одеяло, пробормотал что-то невнятное.

Скорее всего, турецкое ругательство.

⠀⠀

⠀⠀

Роджер Желязны

Музейный экспонат

Джей Смит был вынужден признать, что его искусство осталось не замеченным в суетном мире, и решил этот мир покинуть. Книга, заказанная им по почте за четыре долларе девяносто восемь центов и озаглавленная «Йога — ваш путь к свободе», вопреки ожиданиям, не помогла ему обрести свободу. Скорее наоборот — она заставила его ещё острее осознать свою принадлежность к роду человеческому, поскольку уменьшила возможность приобрести какую-нибудь пищу ровно на четыре доллара и девяносто восемь центов.

Сидя в позе «падмасана» и углубившись в созерцание собственного пупка, Смит предавался размышлениям о том, что его живот постепенно проваливается, с каждым днем все плотнее прирастает к позвоночнику. «Как просто человек может распорядиться своей собственной жизнью, когда у него есть для этого все условия! — вздохнул он. — Но разорившийся, полунищий художник — о нет, никогда! Прожив так мало, осмеянный и презираемый всеми, он уходит, точно слон, бредущий к своей могиле, одинокий и непонятый!»

Он выпрямился во все свои метр восемьдесят семь и повернулся к зеркалу. Внимательно разглядывая свою кожу, бледную как мрамор, прямой нос, большой открытый лоб и широко расставленные глаза, он пришел к заключению, что если человек неспособен заработать себе на жизнь искусством, то самое лучшее для него — перевернуть, так сказать, все с ног на голову.

Джей Смит поиграл мускулами, благодаря которым в течение последних четырех лет зарабатывал себе на пропитание в качестве полузащитника, в то время как пылающая душа творила и отливала его единственную собственность — двухмерную раскрашенную скульптуру.

«Если рассматривать в общем и целом, — заметил один желчный, язвительный критик, — творения мистера Смита представляют собой то ли фрески при отсутствии стены, то ли какие-то вертикальные линии. В первом случае его, без сомнения, превзошли этруски, поскольку им было лучше известно предназначение данного искусства; что же касается второго, то любой пятилетний ребенок получает в детском саду несравненно лучшие навыки».

Словоблудие! Обыкновенные демагогические уловки! Вздор!.

С удовлетворением отметив, что за месяц суровой диеты его вес уменьшился на четырнадцать килограммов, он решил, что вполне может сойти за «Поверженного гладиатора» эпохи позднего эллинизма.

— Решено, — произнес он вслух. — Стану произведением искусства.

⠀⠀

В тот же день, ближе к вечеру, один из немногочисленных посетителей вошел в Музей изящных искусств. Под мышкой у него был сверток.

Душевно измученный, хотя и с чисто выбритыми подмышками, Смит бродил по залам эпохи Древней Греции до тех пор, пока в них не осталось никого, кроме него и застывших мраморных статуй.

Выбрав уголок потемнее, он развернул свой постамент. Затем спрятал в его полое основание несколько прихваченных с собой вещиц, необходимых для будущего выставочного существования, а с ними и большую часть одежды.

— Прощай, мир! — с горечью шепнул он. — Тебе следовало бы лучше заботиться о своих художниках!

И взобрался на постамент.

Нельзя сказать, чтобы деньги, потраченные вместо еды на книгу, пропали совсем напрасно: методы, освоенные Смитом на пути к свободе за четыре доллара девяносто восемь центов, научили его прекрасно владеть своим телом. Это позволяло пребывать в абсолютной неподвижности мраморного изваяния всякий раз, когда немолодая растрепанная женщина в сопровождении целой армии ребятишек проходила через залы искусства Древней Греции. Это случалось каждый вторник и четверг между 9.35 и 9.40 утра. К счастью, Смит выбрал сидячую позу.

Не прошло и недели, как он рассчитал и время обходов музейного смотрителя — рассчитал по тиканью громадных часов в соседней галерее (хронометр восемнадцатого века, тончайшей работы — сплошь золотые листочки, эмаль и купидончики, гоняющиеся друг за другом по циферблату). Ему вовсе не хотелось, чтобы в первую же неделю новой службы его зарегистрировали как украденную музейную редкость, — тогда его будущее ограничилось бы второразрядными картинными галереями или же нелегкой ролью экспоната в унылых частных коллекциях не менее унылых частных коллекционеров. А посему он действовал весьма осторожно, когда совершал свои налеты на кладовые с провизией, расположенные внизу, в буфетной, и постарался заключить дружественное соглашение с резвящимися купидончиками на часах. Дирекции музея и в голову не приходило, что продукты в холодильнике или в кладовке нуждаются в охране от расхищения их экспонатами, и Смит мог только приветствовать такой недостаток воображения. Он вгрызался в сложенные штабелями ветчинные окорока, поедал ржаной, крупного помола хлеб и дюжинами уплетал брикеты сливочного мороженого. Через месяц ему пришлось весьма основательно заняться гимнастикой в зале бронзового века.

«О, заблудший! Ты потерял все! — размышлял он, стоя посреди зала и обозревая королевство, отданное ему в залог. — Эх, если б ты только не продался за чечевичную похлебку, — корил он себя, — ты мог бы продержаться и подольше — вроде этих вот простейших созданий Арта… Но нет! Не могло этого быть!»

— Или могло? — обратился он к мобилю — абстрактной, исключительно симметричной конструкции у себя над головой. — Может быть, все-таки могло?

— Возможно, — раздалось в ответ.

Вздрогнув, Смит метнулся прочь и буквально взлетел на свой постамент.

Однако ничего не произошло. Смотритель с удовольствием выполнял свои служебные обязанности в другом конце здания, отданном дородным, пышногрудым рубенсовским формам, и не слышал этого короткого обмена репликами.

⠀⠀

В последующие дни ему время от времени слышались хихиканья и перешептыванья, которые он поначалу, погруженный в отреченное самосозерцание, принял за шалости юных отпрысков Мары^[73] и Майи^[74]. Позднее Смит уже не так был в этом уверен, но к тому времени, приучив себя к строгости и послушанию, он уже научился смирять излишнее любопытство.

И вот в один прекрасный весенний день, золотистый, солнечный и зеленый, как стихотворение Дилана Томаса^[75], в зал греческого искусства вошла молодая девушка и быстро, украдкой оглянулась. Нелегко ему было сохранить свою мраморную безмятежность, поскольку — о, Боже! — она начала сбрасывать с себя одежды.