— Эти деньги добыты чудовищным обманом, — устало возразил священник. — Храм на них не построишь.
— Неужели?
Руки Профессора проворно заработали, воздвигая из разноцветных пачек причудливое ажурное строение, увенчавшееся свернутым из отдельной кредитки остроконечным шпилем.
— Только на это они и годятся, — подытожил он, завершив постройку. — На твердую валюту их не меняют.
После чего сграбастал только что отстроенный храм, вновь обратив его в кучу бумажек, и придвинул все это к священнику:
— Забирайте, это ваша доля. И к вам, и ко мне они приходят за собственными иллюзиями. И только настоящий покупатель приходит, чтобы хоть раз в жизни чего-нибудь захотеть и что-нибудь почувствовать. А иллюзия у него ровно одна: что это где-нибудь можно купить.
И Профессор неторопливо спрятал выписанный Кузнечиком чек в карман пиджака. Затем направился к зазвонившему на письменном столе телефону и после паузы отрывисто проинструктировал:
— Я же сказал: никого не будить. Очухаются — сами расползутся. С этим? Всыпьте двойную дозу. Будет дергаться — всыпьте еще.
Он бросился трубку и вернулся за портфелем.
— Что вы с ним сделали? — произнес священник с безучастным любопытством.
— Ничего страшного. Немного проспится. Мы ведь не звери: оставляем ему кое-какую хрупкую мебель, пусть утешится. Впрочем, это все предположения. Никогда не видел последнего акта.
— Предпочитаете вовремя удрать от судебного преследования?
— А как вы представляете себе иск к человеку, работающему строго по лицензии? Может быть, в том, что четыре века назад истец недополучил султанскую дочку с турецкой пикой впридачу? Настоящий покупатель на острове только один. И платит только один раз. Мне здесь больше нечего делать.
— И вся эта комедия только для того, чтобы приманить единственного?
Здесь Профессор болезненно поморщился и надсадно пропел:
— Молодой человек, опять вы о результате. Научитесь любить тернистый путь настоящего художника, иначе вы не спасете ни одной души. — И уже в дверях обернулся, чтобы добавить: — Совсем забыл спросить: вы теперь рады? Боюсь, правда, здесь без меня опять упадут нравы. Ну да вы же сами видите, как получилось…
И он горестно развел руками.
Священник вновь остался один. Глядя на дверь, он долго ждал чего-то еще, какого-то последнего штриха, комментария, пока не понял, что все уже кончилось. За окном густел вечер, ленивый сквозняк забрел в комнату и прошел легкой волной по портьере, в коридоре за дверью затаилась тишина. Хотелось сидеть, забыв про руки и ноги, ничего не делать, ни о чем не думать. В голове плыл легкий опьяняющий лиловый вечерний туман. Обрывки мыслей, таких же безразличных и бестелесных, как уличные голоса из далеких заоконных сумерек. Нельзя было шевелиться, нельзя было нарушать эту бестелесность и безболезненность. Он сегодня слишком много шевелился. С него, пожалуй, хватит.
Что он скажет в воскресенье с кафедры? Храму, скажет он, нужен новый проповедник. Тот, что есть, никуда не годится. Да, скажет он, я не уберег вас от этих чудовищно ловких беспощадных пальцев, и они выстроили храм заблуждений на ваших самых сладостных, самых заветных мечтаниях — это пострашнее, чем пирамида из христианских черепов. Вы теперь пусты и мертвы. Какая ж вам теперь нужна проповедь! Я-то в убогом своем простодушии думал, что он алчет ваших денег. Плевал он на ваши жалкие гроши, вот они все на столе — спрессованный в пачки строительный мусор. Ему нужны были ваши суеверные сплетни, ваши наивные прозрения вокруг заметки в курортном листке, ваши ухмылки при взгляде на дверную табличку — знаем, дескать, по какой лицензии здесь работают! Все это вы сами натаскали ему, камешек за камешком, и он тренированными пальцами выправил своды храма. Храма новой веры, храма Настоящего Покупателя.
Почему в последний день мы приходим вместе? Как ему удается так точно выверить экватор между полюсом веры и полюсом безверия? А ведь я ему тоже нужен, могу гордиться. Единственный зритель, незаменимый статист, блестящий исполнитель аплодисментов.
И священник несколько раз с расстановкой хлопнул в ладоши.
Он еще немного задержался, надумав вдруг выстроить на столе недавно виденный бумажный храм. Но работа не ладилась. Шпиль годился разве что на кулек для кокосовых леденцов, а вместо готики получались прямоугольные будки. Жить в таких, наверное, хорошо, а молиться не захочется.
От этого занятия его вскоре отвлекли послышавшиеся из коридора неверные шаги и всхлипы. Выглянув туда, священник не сразу узнал одного из своих прихожан, стоявшего у соседней двери. На нем был обтрепанный сюртук, надетый поверх пестрой майки, а голую шею чуть пониже кадыка украшал галстук-бабочка. Взгляд его описал дугу, подобно тому, как актер оглядывает рукоплещущий ему театр, и, приложив руку к груди, прихожанин отвесил публике величественный поклон. После чего резко мотнулся в сторону и ввалился обратно в дверь, распахнув её плечом. Священник последовал за ним.
Бесконечный зал был заполнен рядами кресел, каждое из которых приютило по клиенту. Иные напряженно сидели, словно проглотивши аршин, и смотрели прямо перед собой. Иные сладко дремали, съехав почти до полу. Несколько фигур стояли в разных местах зала в немом остолбенении. Никто не шевелился. Все вокруг было освещено цветными бликами. Священник нашел, откуда исходит этот свет. Свет шел от стоявшего в углу прозрачного шара, оклеенного аляповатыми обрезками цветного пластика. Священник толкнул шар, и по стенам поплыли яркие разноцветные фантастические пятна — подобно вечерним облакам его далекой родины, дарящим жадному чуткому глазу диковинных зверей и лица таинственных великанов.
Зал пришел в движение, по рядам поползли шорохи и шепот, кто-то монотонно забубнил молитву. Неподалеку от священника заикающийся юноша пронзительно выкрикнул: «Д…д…дамы и г…гс…пода!» — и затих, блаженно откинув голову. «Единственный мой!» — ответил ему страстный шепот из глубины зала.
— Вот он! Вот ты где! — услышал священник и почувствовал, как чья-то рука схватила его за щиколотку. Это оказался всего лишь мальчишка лет восьми, который настиг под сутаной ботинок святого отца. Теперь он стоял рядом на четвереньках и гладил вновь обретенного друга. Котенок, понял священник. Мальчик нашел его.
И в этом завораживающем хороводе перетекающих друг в друга цветных миров святой отец внезапно увидел. Он увидел прекрасный храм с ослепительными витражами и взметнувшимся до небес бесконечным шпилем. Он увидел и услышал, как множится и ликует текущая в храм толпа людей, как безгранично уходят вширь и вверх витражи и своды небывалого храма. Вот вознеслась и заметалась под сводами тонкая отчаянная жалоба органного рожка, вот она утонула в поднявшейся от фундамента храма тяжелой и долгой басовой волне, вот грянул, вырастая из нее, обретая пространство и блаженство согласного звучания, ликующий хор. И взлетел над ним, увлекая к свету и бесконечной радости, пронзительно чистый и прекрасный одинокий голос. Это он ведет людей к свету истинной веры и спасения. Это он разит непобедимого тысячеглавого дракона людских суеверий и простительных слабостей. Он бьет и добивает — он, отец Александр из церкви Святой Троицы.
…Фонарь оказался менее прочен, чем можно было предположить. Зал осветился тусклой полосой от светящей в открытую дверь коридорной лампады. Мальчик брезгливо оттолкнул чужую ногу и пополз между кресел за пропавшим котенком.
Люди очнулись и все разом заспешили домой. Сначала они двигались в молчаливой панике, спотыкаясь о кресла и торопливо отталкивая друг друга. Потом сгрудились в узких дверях бесформенным комом. Кто-то визжал и жаловался, кто-то пихал других под бока или бил наотмашь по лицу — всем очень хотелось на улицу. И отцу Александру до смерти хотелось на улицу тоже. Он спешил узнать, остались ли еще на свете грубые мостовые, скрипучие тележки, простые неправедные лица. То, о чем никогда не мечтаешь и без чего так невыносима жизнь.
