Как это будет, если мир все же лопнет, расслоится надвое, будто кленовое семечко? Порталы бездействуют, Серега никогда больше не встретит на лестничной клетке свою бывшую, но и Дэн никогда больше не увидит родителей, и дай-то Бог, чтобы Машка в этот момент была не в школе, а дома, с Аней… Население земного шара уменьшится вдвое (если неумолимая физика разделит нас ровно пополам). Включая президентов и прочих начальников. Скажем, наш окажется в другом пространстве, а американский — в том же, что мы, или наоборот…

Тьфу! Чего только не лезет в голову. Ну что такое столица? Точка на карте. Ну пусть даже все крупные города мира — это лишь тысячные доли процента от общей площади шарика! Ни черта подобного не будет. В конце концов, за что коллегам-физикам деньги платят? Не зря же они прохлаждаются в своем ПП-Академгородке между улицей Вавилова и Ленинским проспектом?! Все будет хорошо.

Он выбросил обертку и стаканчик в мусорный бак и пошел обратно, к порталу.

Выезжая со стоянки, взглянул в небо. Ему показалось, что заходящее солнце стоит выше, чем было. Конечно, оттого, что исчезли старые дома и памятник Пушкину, уступив место эстакаде, горизонт кажется как будто ниже. Сам закат действительно был немного другим, шире растекался в дымке, которая всегда поднимается летом над городскими трассами. Это понятно. Но солнце-то все равно одно, правильно?

⠀⠀

⠀⠀

Константин Ситников

Трость

3 октября 1849 года дверь таверны «Кут и Сарджент», что на Ломбард-стрит в Балтиморе, распахнулась, и на пороге появился невысокий худощавый мужчина лет сорока в черном мешковатом пальто, под которым виднелась грязная жилетка и не первой свежести сорочка; заношенные темно-серые панталоны приходились ему явно не впору, а шелковый платок на шее был повязан весьма дурно и неряшливо. Длинные вьющиеся волосы, спутанные и давно не мытые, ниспадали в стороны, открывая широкий, иссеченный морщинами лоб; усы под узким, хрящеватым носом обвисли; тонкие бледные губы были расслаблены и слегка подрагивали. Мужчина не был пьян — даже если он и выпил в тот день, то не больше одного стакана легкого вина. И все же его изможденное, помятое лицо несло на себе явственные отпечатки недавнего запоя и мучительного похмелья. Распахнув дверь, он приподнял голову и, слегка прищурившись, обвел взглядом небольшой зал с низким закопченным потолком.

Вошедший страдал близорукостью, и это была единственная причина его прищура, однако завсегдатаям таверны, которые в ответ на звяканье железного колокольчика дружно оторвались от своего пива и с воловьей прямотой уставились на нежданного гостя, прищур этот не понравился: заносчивость и нарочитое высокомерие, оскорбляющие их простые и грубые нравы, почудились им в этом прищуре. Но особенно не пришлась по душе сидевшим в таверне толстая дорогая трость с серебряным набалдашником, которую мужчина держал в руке и которая так не соответствовала его потрепанному виду.

Оглядевшись, мужчина сунул трость под мышку, погрузил руку в, казалось, бездонный карман и долго шарил там. Вся компания в таверне с молчаливым напряжением ожидала, каков будет итог этих поисков. Наконец незнакомец извлек руку из кармана и, приблизившись нетвердой походкой к стойке, выложил на нее несколько мелких серебряных монет, Бармен небрежно сгреб серебро в деревянный ящичек и налил клиенту бренди. Тот взял стакан дрожащими пальцами и одним глотком осушил его. Замечательные его большие серые глаза, и прежде беспокойные, теперь лихорадочно заблестели.

Ограничившись одним стаканом, мужчина прошел в глубину зала и уселся за пустой столик в углу. Трость же он с необыкновенной заботой положил перед собой на стол и, утомленно опустив веки, откинулся на высокую спинку стула. При этом он продолжал придерживать трость рукой, словно опасался за ее сохранность. Это тоже не понравилась завсегдатаям таверны.

Они продолжали пялиться на странного посетителя, словно ожидали от него какого-нибудь фортеля. Однако время шло, а ничего не происходило: мужчина неподвижно сидел за пустым столиком и, казалось, намеревался просидеть так до самого закрытия. И тут, когда надежда развлечься за чужой счет уже, считай, пропала, случилось нечто, и это вызвало недоумение еще большее, чем сам вид и непонятное поведение незнакомца.

Из угла, скрытого от посторонних глаз толстой балясиной, высунулся дряхлый старик лет шестидесяти пяти или семидесяти, в рваном сюртуке, сквозь прорехи которого виднелось заношенное, но дорогое белье. Один глаз у него, под дряблым веком, был голубоватый, подернутый пленкой, как у хищной птицы. Из провалившихся щек во все стороны торчала белесоватая щетина. Но более всего замечателен этот старик был тем, что на плече у него, нахохлившись, дремал столь же старый, как и он сам, лысый ворон с побелевшим от дряхлости оперением. Кажется, он был очень недоволен тем, что старик стронулся с места, нарушив его покой.

Старик прошел через весь зал и, приблизившись к странному посетителю, продребезжал над самым его ухом:

— Сдается мне, это не кто иной, как Эдди По, приемный сын торговца Аллана, да упокоит Господь его грешную душу!

Заслышав эти слова, мужчина вздрогнул и открыл глаза. Болезненная судорога исказила его лицо, он мертвецки побледнел и вцепился в свою трость, как только увидел ворона. Ворон тоже пристально посмотрел на мужчину, но тут же равнодушно отвернулся и стал оправлять клювом перья.

— Эй, да ты только взгляни, Неви! — воскликнул старик, обращаясь к птице. — Видать, жизнь здорово помяла красавчика Эдди. Не правда ли, мистер По?

— Ступай прочь, старик! — раздраженно ответил тот хриплым голосом.

— Э-э, а мы слыхали о вашей громкой славе, мистер По! — с укоризной сказал старик и затем снова кивнул птице, словно ища подтверждения: — Верно ведь, Мори? — Ворон не ответил, и старик продолжил: — Как я понимаю, мистер По, в кармане у вас негусто. Но все равно позвольте мне присесть за вашим столиком.

— Делайте что хотите, — безразлично ответил мужчина и снова откинулся на спинку стула, прикрыв глаза.

Его явно знобило: на бледном лбу выступила испарина. Но назойливый старик, казалось, не обратил на это внимания.

— А мне, грешным делом, захотелось поговорить с вами, — добродушно начал он, усевшись. — Да, да, поговорить с вами о вашей трости. Разумеется, если это действительно ваша трость. Действительно ваша. — Он выделил голосом именно эти последние слова.

— Что вы хотите сказать? — вскинулся мужчина.

— Что я хочу сказать? А то, что, сдается мне, это вовсе не ваша трость, а? Не ваша, не ваша, мистер. Вы просто-напросто украли ее у своего друга Джима Картера! Да-да, просто-напросто украли ее: присвоили, прибрали к рукам! Что, скажете, нет?

— А вам какое дело? — грубо оборвал его мужчина.

— Совершенно справедливо: мне нет до Джима Картера никакого дела. Но, видите ли, это я продал доктору Картеру трость и в некотором роде несу за нее ответственность. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы меня обвинили в том, что я продаю некачественный товар. Вот если бы вы согласились выкупить эту трость у меня, тогда другое дело.