Через три месяца мне назначили испытание. Я должен был сдать экзамен на умение быстро и выразительно читать, безошибочно выполнять арифметические действия и, главное, правильно писать иероглифами.

Я не сомневался в своем успехе и все же волновался так, что у меня вспотели ладони.

Экзамен принимали старшие жрецы и двое младших — мой учитель и Анхесенамон. Увидев последнего, я покраснел: мне вспомнилось, с каким самодовольным видом я протягивал ему свои младенческие каракули. Но теперь-то уж я не ударю лицом в грязь!

Экзамен на чтение я сдал с легкостью: все три месяца Хнум заставлял меня читать вслух по нескольку часов в день. Мы читали наставления Каресу, и поучения Джедефхора, и книги многих других мудрецов древности. Теперь мне попался хорошо знакомый отрывок. И я легко с ним справился.

Затем настал черед экзамена на умение считать.

— Скажи нам, Хори, — попросил старший жрец Уни, — что нужно сделать, чтобы из двух щепочек получить четыре?

— Переломить их надвое, господин.

— Но ведь тогда это будут уже не целые две щепочки, — с улыбкой возразил он, — а четыре половинки.

Но я не дал сбить себя с толку.

— Когда мы считаем, господин, — почтительно ответил я, — то берем не те щепочки, которые можно потрогать руками, а мысленные щепочки, которые нельзя сделать ни короче, ни длиннее, потому что они всегда одинаковые.

Жрецы удивленно переглянулись. Я заметил, что учитель Хнум доволен моим ответом, и приободрился.

— Хорошо, — сказал старший жрец, — со счетом ты справился. А теперь покажи нам, как хорошо ты умеешь писать.

Я неторопливо разложил письменные принадлежности, принял позу писца (подумать только, каких-то три месяца назад я писал, еще лежа на животе!) и сдержанно кивнул в знак того, что готов к испытанию.

Тут слово взял Анхесенамон:

— Напиши нам имя фараона, да будет он жив, невредим и здрав. — И, показалось мне, насмешливо улыбнулся. Затем он достал из деревянного ящика крошечные песочные часики и поставил их перед собой. Песчинки весело побежали.

Когда упала последняя песчинка, я с легким поклоном протянул ему папирус.

Анхесенамон с усмешкой принял его, пробежал глазами, и усмешка на его лице сменилась изумлением. Щелкая языком, он передал папирус соседу, а тот, прочитав, передал его старшему жрецу. Вскоре они все щелкали языками и разглядывали меня так, будто только сейчас увидели.

А дело в том, что за отведенное мне время я не только начертал имя фараона, но и сочинил небольшой гимн в его честь. Заканчивался он так:

Учитель Хнум украдкой пожал мне руку и шепнул:

— Не зазнавайся, твоей рукой водил Тот^[92].

Я только кивнул в ответ. Я вовсе не зазнавался… ну разве чуть-чуть.

⠀⠀

Как-то мы с ребятами сидели во внутреннем дворе малого храма, и Иннана, которому через два года предстояло стать молодым придворным (уже сейчас на его лице можно было различить отсвет божественного сияния), мечтательно сказал:

— Если бы ты знал, Кагабу, друг, как я тебе завидую!

— Ты — мне? — Кагабу, который в этот момент жевал медовую лепешку, чуть не поперхнулся.

— Ну да, тебе, — спокойно подтвердил Иннана. — Подумать только, через каких-то два года ты будешь стоять рядом со своим отцом на носу корабля, устремляющего бег по пенным волнам к сказочному Пунту, и впереди у тебя — целая жизнь, полная приключений.

— Нашел чему завидовать! — отмахнулся толстяк Кагабу. — Будь моя воля, я охотно поменялся бы местами с Меримне. Я всегда мечтал служить в храме и участвовать в мистериях. Вот это жизнь!

Бледные губы Меримне скривились — он никогда не улыбался.

— Святые боги, — вздохнул он, — вот как ты представляешь себе обязанности жреца!.. Что до меня, то наиболее завидной представляется мне доля нашего общего друга Иннаны.

Иннана невесело рассмеялся:

— Мы все мечтаем о той участи, которая уготована другому. А ты, Хори, — обратился он ко мне, — о чем мечтаешь ты?

— Увидеть мир иной, — просто сказал я.

⠀⠀

С тех пор прошло много лет, и мечта моя поблекла. Покинув школу, я зарабатывал себе на кусок лепешки тем, что помогал неграмотным провинциальным аристократам и землевладельцам составлять скучные прошения и жалобы. Потом я несколько лет скитался по Нижнему Египту, разыскивая магические свитки для библиотеки одного сумасшедшего вельможи. И даже участвовал в тайных мистериях в честь запретного бога с ослиной головой, имя которому — Мятежник^[93]. Но нигде я не нашел мир иной. И тогда я впервые усомнился в словах моего отца, сказанных им перед смертью…

Жизнь бродячего писца полна превратностей. Странствия вновь привели меня к стенам школы, в которой я провел лучшие годы своей жизни.

Моя бывшая школа оказалась давно заброшенной. По каменным дворам разгуливал горячий ветер пустыни. Во внутреннем дворе, где обычно проходили наши занятия, я увидел протертую до дыр циновку писца, и сердце мое сжалось от воспоминаний. И тогда я кое-что понял.

Мир иной, он вокруг нас, только нужно уметь видеть его. Он окружает нас в детстве, когда наши чувства не притуплены рассудком. И вернуться в него мы можем в воспоминаниях. Таков был последний урок, который теперь, спустя десятилетия, получил я в Доме жизни. С этим осознанием я покинул мертвые стены, теперь уже навсегда.

⠀⠀

(Колофон:) Доведено же сие до конца прекрасно и мирно — для души скромнейшего из писцов, писца Хори.

⠀⠀

⠀⠀

Наталья Егорова

Талисманчик

— Что я тебе скажу, Матюха, борец за правду: будешь делать реализм — будешь жрать хлеб без масла. Бывай.

Хызел запрокинул голову, вливая в бездонную глотку очередную порцию пива. Кадык пару раз судорожно дернулся.

Самое обидное, что Хызел был прав. За последнюю неделю у меня не забрали семь портретов из двадцати. Непростительный процент, если учесть плату местным рэкетирам.

А виной всему мой чертов натурализм. Вон, Хызел из любой обрюзгшей коровы с бисерными глазками Мэрилин Монро делает. Портретного сходства остается самая малость, но берут же! К нему в хорошую погоду очередь выстраивается — смотри, какое брюхо на пиве отрастил! И ведь не «Балтику» пьет — всё больше «Гессера» да «Миллера». А на моих портретах, увы, старая корова коровой и выглядит.

Напротив Хызела на складном стульчике устроилась нарядно раздетая брюнетка с коровьим взглядом. Заметив меня, брюхан кивнул на клиентку и подмигнул: дескать, сейчас конфетку буду делать. Будешь, не сомневаюсь! И получишь свои законные 150 деревянных. А у меня за все утро два рисунка, которые я и уношу с собой.

⠀⠀

Подъезд встретил сумраком, долгожданной прохладой и привычной вонью. Я пересчитывал пыльными кроссовками ступеньки, скучно вспоминая, осталось ли в холодильнике хоть что-нибудь. С тех пор как я позорно вылетел из художественного, вообразив себя уникальным талантом, этот агрегат, кажется, научился самостоятельно глотать мои продукты.