На узком подоконнике, уткнувшись лбом в обшарпанную раму, сидела Катька — моя соседка по этажу. Сидела, видать, уже давно и так тихо, что я заметил ее, только подойдя вплотную. Всё ясно — опять несчастная любовь. Вероятно, очередной кавалер предпочел нашей страшненькой умнице эффектную стерву. И что же мы такие дураки?

— Катюнь, ключи потеряла? — Я постарался придать голосу жизнерадостность.

Она зашмыгала носом. Ну точно, ревела. Опухшие глаза, и так-то небольшие, сделали ее похожей на брошенного пекинеса.

— Не, — мотнула мышиной челкой.

— А чего домой не идешь?

— Так, пусто… — Блекло-серые глаза сердито уперлись в меня, но затем подобрели. — А ты опять голодный и без денег. Ладно, пошли, пельменями накормлю.

Я согласился без малейшего укора совести. И почему, спрашивается, между нами так и не возникло даже подобия романа? Впрочем, здесь как раз все ясно: я тоже предпочитаю эффектных стерв. А Катерина не так глупа, чтобы напрашиваться.

Я наблюдал за ее худыми руками, деловито раскладывающими пельмени по закопченой шкворчащей сковородке (вареные пельмени Катерина не признавала принципиально). Прислонился затылком к шершавой стене и подумал: а чего я, собственно, выпендриваюсь со своим реализмом? Искусство искусством, но ведь и жить как-то надо, правда? Да и вообще, на уличных портретах не принято ставить подписи.

Под уютное шипение чайника я решил — надо попробовать. Хотя бы вот на Катьке.

— Слышь, Катерин, — сказал, и она настороженно обернулась (следы от слез на бледной щеке). — А давай я тебя нарисую?..

В маленькой комнатке было темновато, потому что перед окном нахально развесилась корявая яблоня. Не самая лучшая мастерская, ну да и я не Шилов, в конце-то концов. Катерина застыла мумией на неудобном стуле. Как будто я собираюсь ее не рисовать, а соблазнять, ей-богу.

Стервозинки ей не хватает, вот что. Яркости и самоуверенности. Ну так мы сейчас и поможем природе! Чуть глубже тон волос, чуть ярче губы, живинку в глаза. Чего мелочиться — пусть сверкают ярче, не жалко. Кожу не таким зеленоватым оттенком запертого в четырех стенах бумажного работника. Живости ей, живости!

Часа через три я окинул взглядом свое «произведение». А что, даже здорово! Полное сходство с оригиналом, и в то же время какая красавица у меня получилась! Пожалуй, на такую я оглянулся бы на улице. И не один я.

Катерина даже прижала ладонь ко рту, словно зажимая крик. Растерянная, даже испуганная.

— Лешка-а… Как красиво…

Я был горд. Могу ведь!

Успех следовало закрепить, и уже дома я устроился перед большим зеркалом. Автопортрет — вещь в нашем деле бесполезная, денег и славы за него не получить, но не Зинку-алкашку же рисовать… Итак, что вам не нравится в собственной физиономии, сэр? Пожалуй, я добавил бы в глаза чуточку цинизма. И эдакого самоуверенного лоска, как у знаменитостей на журнальных снимках. А кривой нос — подумаешь, это даже интересно в подобающем ракурсе.

⠀⠀

Через пару дней, горя энтузиазмом, я сидел на обычном месте и пытался притянуть взглядом потенциальных клиентов. Хызел вовсю ваял очередную Венеру из дамы, чья самоотверженность в похудании вызывала скорее жалость, чем уважение.

О, вот и первая птичка. М-да, серьезный вызов мастерству: если убрать полкило штукатурки, то останется совершенный пшик. Ну что ж, решил — приступай. Долой алкогольные мешки под глазами; силиконовые губы сделать естественными; прожженные химией волосы — натуральными локонами; простоватой мордашке подарить отсутствующую интеллигентность. Але-оп! Маэстро волшебных превращений Алекс Матюхин весь вечер на арене. Спешите видеть!

Что-то я слишком развеселился. Впрочем, дело того стоило: девицын «опекун» с толстой цепью на бычьей шее отвалил аж стольник сверху. Значит, мои усилия не пропали даром. Даже Хызел показал большой палец из-за этюдника.

В этот день было еще три портрета. Чаевых, правда, не оставил больше никто, но все рисунки забрали с удовольствием. На радостях я купил запаянный в пленку шматок семги и пару банок «Гессера».

«Гессер» незаметно пролетел под клеклую семгу и душевное бормотание телевизора, после чего я страшно захотел есть, но обнаружил, что холодильник по-прежнему пуст. Однако верил: удача, хоть и со скрипом, поворачивает в мою сторону.

Следующие дни я развлекался тем, что сочинял, кого сделать из очередной непотребной хари, устраивающейся передо мной на складном стульчике. Это казалось неким магическим действом: вот из этого плешивого циника сделать воплощение надежности, а из той стервозной жабы — радушную хозяйку гостеприимного дома. Мир разворачивал передо мной калейдоскоп волшебных граней, на которых причудливо искажались лица моих художественных жертв…

Качок с цепью толщиной в руку, подошедший ко мне недели через три, походил на любого из их братии, как один тюбик краски на другой. А вот сопровождающая его крашеная блондинка показалась знакомой. Но только когда дама фамильярно подмигнула мне, заодно выдув гигантский жвачный пузырь, меня осенило: это же моя первая ретушированная жертва! Однако какая разительная перемена: похоже, девица, перенесла пару недешевых косметических процедур, иначе чем иначе объяснить, что сейчас она больше походит на идеализированное мной изображение, нежели на саму себя еще три недели назад.

— Ты уж постарайся, дорогой. — Холеные пальчики побарабанили по моему плечу. — Сделай из моего козлика человека.

Стокилограммовый «козлик» мрачно взирал на меня исподлобья. Заказ портрета явно был не его идеей. Но теперь меня уже не смущало недоверие клиентов — я лишь прикидывал, чью маску надеть на бугая…

На прощание девица послала мне воздушный поцелуй:

— Рекомендую тебя всем знакомым, талисманчик!

Про талисманчик я тогда не понял. Но клиент и впрямь пошел табуном.

⠀⠀

Я медленно обводил взглядом усталую шеренгу серых лиц. Почему в метро не встречаются счастливые глаза и даже по-настоящему красивые лица выглядят блеклыми дешевками? Толща ли земли так давит на нас, или мертвенность галогеновых ламп создает оптический эффект, но все мы в метро — замученные и бесцветные… Впрочем, сейчас передо мной уставился в черное стекло двери действительно выдающийся экземпляр, если судить по отражению той части лица, которая мне видна. Большой глаз в пушистых ресницах, мягкие очертания скулы, а небрежно стянутые в растрепанный хвостик волосы цвета березовой стружки я вижу уже не отражением, а наяву.

Познакомиться, что ли? Давненько я не проделывал ничего подобного.

Я нагнал ее уже на улице. Забежал вперед, развернулся и пошел навстречу красавице, чувствуя всю глупость своего поведения. И тут обмер.

— Катька?

— Привет, — тихо, без эмоций уронила она, а я ощутил цепенящий холод в груди.

Я смотрел в лицо своего портрета. Катька, да, знакомые черты, но изменившиеся будто по волшебству, пусть чуть-чуть, но это уже другая Катька. Я смотрел на свой оживший портрет — призрак, материализовавшийся посреди пыльного тротуара. Я даже ощутил запах краски. Это же я нарисовал ей искрящиеся глаза, добавив в них цвета и жизни. Это я внес нотку тепла в тон ее волос, это я чуть смягчил линию скул… И ни намека на косметику, даже на помаду.

«Талисманчик!» — хрипло расхохотался демон в моем сознании, а лицо давешней блондинки всплыло и наложилось на Катькино — еще один мой портрет. Я, кажется, начинал что-то понимать, и это было чудовищней всего, что я мог вообразить. Мир приобретал черты абсурдного наваждения, издеваясь над моим ужасом…

Я осознал, что опираюсь на холодную раму разбитого таксофона, и, видимо, уже давно: рука затекла. Покалывало онемевшие губы. Катерина так же неподвижно и молча стояла напротив. Мне показалось, что в ее глазах было всё: и понимание, и обида, и сочувствие, и презрение. Катька, Катька, что я сделал с тобой? Я?

И тут совсем рядом — визг тормозов и звон бьющегося стекла. Но я даже не обернулся и просипел враз пересохшим горлом: