— Что я с тобой сделал?..

Не помню, как добрался домой и куда делась преображенная Катерина. Помню лишь, как в прихожей мучительно вглядывался в заляпанное зеркало: в одной руке автопортрет, а другая рука тянется к пыльному полу за бутылкой дешевой водки. А лицо? Все ищу и, к ужасу своему, нахожу мои и не мои черты в чуть циничном самодовольном взгляде.

Больше я не помню ничего.

⠀⠀

Действительность обозначила себя тупой болью, долбящей по голове гигантским гулким молотком. И сквозь эту боль — шум текущей воды и какое-то шкворчание.

Зато вспоминать о происшедшем не понадобилось: я проснулся с ясным осознанием невероятной истины. Провал остался лишь по части количества выпитого. Хотя если судить по тому, что творилось в голове…

Медленно, закрыв один глаз и придерживая рукой голову, похожую на тяжелый неустойчивый аквариум, я сполз с кровати и, огибая углы, направился в ванную. На кухне хозяйничала Катька, по-деловому, в клеенчатом фартуке, какие продают бабульки у метро. Жутко-ядовитый цвет этого фартука немедленно вызвал спазмы в моем желудке — пришлось закрыть глаза и отвернуться.

Катька-хозяйка старательно делала вид, что не замечает моей скукоженной личности. Спасибо и за это. Мрачно размышляя, как ей удалось проникнуть в мою обитель, я прошаркал-таки в ванную.

Но, разглядывая в зеркале помятую физиономию, вдруг удивился: и чего это я так разволновался вчера? Ну талисманчик, ну изменяются поросячьи морды клиентов, становясь похожими на портреты. Так это же клево — такие перспективы открываются!

Хотелось работать.

Катерина молча поставила передо мной большую чашку бульона с густым мясным запахом. Желудок дрогнул, попытался взбунтоваться, но после пары глотков, как ни странно, полегчало.

— Я взяла пару сотен со стола. Сдача там же, — наконец нарушила молчание Катька.

Я спокойно разглядывал ее в безжалостном дневном свете. Изменения, поразившие вчера неожиданностью, сейчас оказались не столь разительными. Хотя волосы действительно изменили оттенок. Как и глаза, и губы: Катька теперь казалась проявившейся до конца фотографией.

— Ну и как тебе твоя новая внешность?

Вопрос прозвучал более снисходительно, чем мне хотелось бы. Эдакий модный визажист — скромной клиентке.

— Раньше ко мне не приставали в транспорте, — нейтрально произнесла Катька, и я не понял: осуждает ли она меня, который волей-неволей изменил отношение к ней окружающих, или просто смирилась с новой ролью, как прежде мирилась с собственной неприметностью. Уточнять не решился.

Она вымыла посуду — так, будто всю жизнь занималась этим у меня на кухне. И, уже уходя, заметила:

— Двери все же запирай иногда.

Ага, вот как она сюда попала! Кольнуло невольное чувство стыда, когда я представил, каким она меня нашла вчера. Но это чувство тут же заглушил вернувшийся энтузиазм. Талисманчик, значит? О’кей, будем работать.

Я работал, как проклятый, иногда оставаясь в мастерской и на ночь: между двумя мольбертами как раз втискивалась раскладушка. Заполнил бар элитной выпивкой, закупаемой в крохотном дорогом магазинчике, и наконец-то исполнил детскую мечту — объелся баночными ананасами. Стал вхож в богемную тусовку, посещал модные спектакли. Все это вызывало скуку, но, без сомнения, способствовало пополнению армии моих заказчиков.

Чудо перешло в разряд рутины. Меня окутывало умиротворение: все-таки я делаю мир красивее. Но подумать бы мне — хоть мимолетно, — что такая безоблачность может окончиться катастрофой, что все это только затишье перед бурей.

⠀⠀

Этот прием был таким же обязательным мероприятием, как и другие из чреды предшествующих и, видимо, последующих. Лично я знал тут едва ли половину гостей, многие из которых были мной уже запечатлены, начиная с хозяйки вечера — дородной молодящейся бабенции с лошадиным лицом и визгливым голосом. Я помнил, как добавлял мягкости в это лицо, как сочинял несуществующее благородство.

Бокал шампанского, пара бутербродов из стандартного банкетного набора, пара анекдотов, которые я рассказал популярной тележурналистке, пара автографов невесть как затесавшимся на прием помятым девицам… Осталось только ждать случая засвидетельствовать свое почтение хозяйке и с достоинством удалиться. Наконец ее огненное платье, туго обтягивающее валики откормленного тела, мелькнуло в непосредственной близости. Я бросился на перехват. Приложился к ручке с тяжелыми перстнями и, уже произнося банальные уверения в почтении, понял: что-то не так. Что-то с ее лицом.

Я оценивающе вгляделся: глаза, скулы, очертания подбородка — вроде ничего не изменилось. Но… но — вот! Взгляд стал цинично-подсчитывающим, а старой склочнице это и подходило более всего. Да, но такой я ее не рисовал! Презрительный изгиб губ также оказался новым приобретением… И я похолодел: возникло чувство, будто нарисованная мной картина вышла из повиновения и стала изменяться сообразно своим собственным представлениям.

Выходит, то, что я шутя называл «бытовым волшебством», действует недолго? Или не на всех? Или…

Я пробормотал извинения и бросился на второй этаж, поскольку хорошо помнил, что там, над красным кабинетным роялем, висел тот самый злополучный портрет хозяйки дома. Метнулся к цели и… уставился в пол, словно боялся увидеть, что мною же созданное лицо насмешливо подмигнет мне, как в фильме ужасов. Я даже не удивился бы, кажется, будь так, хотя испугался бы без сомнения.

Наконец я медленно поднял глаза. Скользнул взглядом по тяжелой золоченой раме в вычурных завитках, уперся в собственную подпись и затем, уже с мучительным усилием, разглядел само лицо. Сморгнул, разгоняя набежавший туман. И понял, что предчувствие не обмануло меня.

Это было не мое произведение. То есть не в полной мере мое — оно уже жило собственной жизнью. Своеобразно обаятельное лошадиное лицо, с которым я начинал работать и которое преобразовал по-своему, не вернулось. Теперь на меня смотрело лицо новое, в котором я узнавал и естественные черты, и созданные мной, но они словно подернулись дымкой, поверх которой торжествующе и нагло нарисовались расчетливость и надменное презрение.

Проявились! — понял я. Не нарисовались — проявились. На свет вылезла внутренняя сущность хозяйки, которую раньше скрывало лошадиное обаяние, а потом и гладкость нарисованных мною черт. Проявились, каким-то чудным образом изменив и саму ее, и мой портрет.

Похоже, кроме меня, этого еще никто не заметил.

⠀⠀

Дома пахло нежилой пылью. Я пошатался по комнате, перебирая всякие мелочи, пока не понял, что инстинктивно пытаюсь занять руки и голову всякой ерундой, лишь бы не увидеть все еще валяющийся здесь автопортрет. Лишь бы не подойти к зеркалу. Лишь бы не обнаружить… Что?

Я все же поднял его — пыльный, брошенный в углу лист, где когда-то написал себя, успешного. И сличил новый оригинал с ожившим портретом. О да, они по-прежнему были схожи, но только это уже был не я давний и не я придуманный. Это был, наверное, такой я, каким я и был по своей сути: растерянный, трудоголик с лихорадочным блеском в глазах, с недоверчивым восхищением вершащимися чудесами, испуганный, торжествующий — всё сразу. Значит, мне не показалось.

Вот оно, отчаянье! Я же только хотел сделать мир красивее, искренне дарил людям новые лица! Но кто же знал, что одушевленные мною портреты заживут собственной жизнью, проявляя истинные лица своих моделей! Талисманчик оказался проклятием…

Пока, быть может, это видел только я. Но еще немного, и голого короля уже не скрыть. И я знал, чем это кончится — ужасным скандалом. Что дальше? Попытки подкупить, испугать, даже сломить физически: ведь они никогда не поверят, что, запустив страшный механизм, я не смогу остановить его.

Тренькнул звонок. Я замер, тупо уставившись на пустую бутылку из-под вермута. Когда я успел ее выпить?

Звонок повторился. Я знал, кто это, но не мог заставить себя подойти к двери. Я понял, что если увижу преображенное лицо Катьки — какие бы пороки ни были написаны на нем, — то окончательно сойду с ума. И потому так и сидел, вздрагивая от каждого короткого треньканья.