— Достаточно, мистер Харири! — Директор снова улыбнулся, на этот раз обнажив тридцать восемь зубов, не считая четырех рабочих резцов. — Я думаю, вы ограничитесь этим. Уважаю ваш интеллект, а также вашу фантазию, но надеюсь, такой доклад все-таки не поступит в прокуратуру округа, которая не обладает умственными способностями, равными вашим. Вы меня понимаете? В противном случае я гарантирую вам со своей стороны весьма крупные неприятности. Не стоит лезть в бутылку, мистер Харири.

— Почему? — недоуменно спросил Джаффар Муххамад Ибрагим Аль-Харири бену-Зияд, стремительно уменьшаясь в размерах и прыгая в стоявшую на столе пустую бутылку из-под джина. Звякнула завинчивающаяся пробка, бутылка вылетела в окно, сделала круг и взяла курс на Саудовскую Аравию.

⠀⠀

⠀⠀

1999

⠀⠀

Владимир Мордкович

Яриката

Ну, этот случай как раз для нас: ложный сустав на большой берцовой кости, причем осложненный остеомиелитом, да еще золотистый стафилококк в выделениях, что, как известно, весьма многозначительно, и при обычном хирургическом лечении прогноз неутешителен. Как же это ее так угораздило? Ага, сбита грузовиком чуть более года тому назад, в Москве, при переходе улицы, на углу Севастопольского и Балаклавского проспектов. Сложный перелом бедра, сотрясение мозга»… Через двадцать минут доставлена в 64-ю городскую больницу (оперативно, однако!), операция, наложение титанового эндопротеза… не прижился… а далее — как у всех таких бедолаг: смена клиники, повторная операция, еще более неудачная, инфекцию внесли — словом, одно к одному…

История болезни была толстой, хотя совсем новенькой, от нее остро пахло канцелярским клеем. Фамилия, имя и отчество больной — Нателла Юрьевна Игнатенко — были небрежно вписаны синей шариковой ручкой. Еще некоторое время я сидел, уставившись на серовато-желтый картонный переплет истории болезни, зачем-то понюхал обложку и, наконец решившись, переключил монитор на приемный покой.

Вот и больная. Уже на каталке, до горла укрыта простыней. Сама маленькая, но даже под простыней видно, какая ширококостная. Крепышка, до сорока лет ничем не болела. Лицо решительное, губы сжаты, подбородок вперед. И как это некоторые умудряются выставлять подбородок вперед даже лежа на спине? У меня бы наверняка так не вышло. Сейчас медсестры Леночка и Вера подкатят ее к операционной, и тут по распорядку должен буду появиться я, тоже весь в белом, произнести стандартную речь: «Клиника Переливания приветствует вас, наш персонал как одна семья сделает все возможное для вашего выздоровления» — и погрузить больную на стол… Пора выходить. Я вздохнул и пошел к лифту для персонала.

Девочки действовали строго по распорядку. Как только я показался в дверях операционной, каталка подъехала ко мне, и Леночка уже нацелилась развернуть ее так, чтобы больная могла меня видеть. Поскольку больных возят вперед головой, а не ногами, упаси Боже, то с каталки можно увидеть в основном наш белоснежный потолок и еще небольшое пространство непосредственно около ног. Но я остановил медсестру жестом и вполголоса распорядился: «Эту больную давайте сразу на стол».

Леночка удивилась, оценивающе уставилась на меня бойкими серыми глазками и наморщила носик. Она сомневалась. И правильно, что сомневалась. Конечно, это против распорядка: дежурный врач должен произнести стандартную речь, лично проводить пациента к операционному столу, проследить за правильным положением тела и замкнуть заслонки. С другой стороны, ссориться со мною Леночке, в общем, некстати. Я хоть и не свободный мужчина, но с женою расстался два года назад и никаких отношений с ней не поддерживаю, уехал из Москвы сюда, в поселок Полуденный Кондас Пермской области, место живописное, но весьма отдаленное. Короче, Леночка имеет все основания считать меня женихом.

А женихи у нас в Полуденном Кондасе — редкость. Операторы и техники не в счет, конечно, — это же сплошь японцы… а что, может, и разведусь с Лидой? Ох, вряд ли, вряд ли, духу не хватит, разве что ее мамочка подыщет подходящего, «более достойного» мужа для своей дочери. Так что признайся сам себе, что находишься в руках своей тещи, хоть и уехал за полторы тысячи километров. Да что там уехал! — она тебя, считай, и выслала: «Так будет лучше и для Лиды, и для тебя, для всех».

Впрочем, я отвлекся от нашей Леночки. Надо бы что-то сделать для нее. И я сделал лицо «я-сегодня-смертельно-устал-только-на-Леночку-вся-надежда» — и она тут же все поняла, умница.

— Хорошо, Михаил Владимирович, только заслонки… я же не умею.

— Разумеется, разумеется, — сказал я и поспешил к столу.

Собственно, это он только называется столом, а сам походит больше на бутафорскую русскую печь — такой же громоздкий, белый, с пастью загрузочного люка впереди. И приспособление для переноса больного с каталки на сей стол, точнее, внутрь стола до смешного похоже на ту самую сказочную лопату, на которую Баба-Яга Иванушку сажала.

Итак, Леночка подкатила больную, головой вперед, естественно, я одним движением замкнул захваты стола на поддоне, на котором лежала больная, нажал кнопку LOAD, и стол, низко урча сервомоторами, начал втягивать в себя больную. Всё — в данный момент медсестрам положено немедленно покинуть операционную. Леночка посмотрела на меня как-то особо, сквозь ресницы, что, видимо, должно было отметить некий новый уровень наших отношений, и отправилась вон. Я улыбнулся ей, но поздно. Глупая же, должно быть, у меня вышла улыбочка. Да, раньше таких сомнений в эффекте собственной улыбки за мной не водилось. Раньше — это в по-за-той жизни, до моей злосчастной женитьбы. По крайней мере, до того субботнего утра, когда Лида сказала мне: «Миша, ты так странно улыбаешься спросонья. Знаешь, мама говорит, что у тебя глупый вид по утрам». Стоп, сейчас-то у меня точно был глупый вид: ведь надо еще успеть подхватить простыню.

Наконец поддон въехал внутрь, я повернул заслонку, загорелись зеленые лампочки, означающие, что больная фиксирована, и я поспешил из операционной в пультовую, на свое место.

Сегодня на дежурстве операторы Накаяма и Камбэ. Накаяма-сан — высокий, величественный, с массивными седыми бровями на всегда суровом, с желваками, лице, увенчанном седым ежиком. Камбэ-сан, напротив, маленький и упитанный, с круглой живой мордочкой, с маленькой лысинкой на макушке, вечно сам собою довольный. Эти двое, собственно, и управляют установкой, местный персонал до пульта не допускают. Один только я имею право хотя бы находиться в этой комнате. Мне оказано доверие, я отобран из сотен кандидатов. Хотя мои обязанности особой квалификации не требуют. Сказать по правде, не требуют никакой квалификации. В моем распоряжении — одна-единственная кнопка, но и ее даже я нажимаю не по своей инициативе, а по распоряжению многоуважаемого Накаямы-сэнсэя.

Вот еще несколько секунд, и он, я знаю заранее, развернется на своем вращающемся кресле и, почти не двигая лицевыми мускулами, бесстрастно скажет: «Еку декимасита. Михаиру-сан, онэгаи си мае» — мол, давай, теперь твоя очередь действовать. Вообще-то буквально эту фразу скорее следует переводить так: «Вот и хорошо. Уважаемый Михаил, теперь вы окажите божескую милость». Но это все равно что переводить русское слово «спасибо» как «спаси тебя Бог».