— Чем они лучше Голоха, Пютера Галена, меня? Чем? — Киор рванул узкий ворот рубахи — дышать было нечем. — Мы — нелюди! А они — люди? — Они еще не люди. Но у них еще есть шанс вылупиться в людей, а у нас нет даже шанса умереть. Мы передоверили свою судьбу матрицам, мы вертимся по кругу, знаем все наперед и потому не живем. Мы отказались рожать детей — зачем нам дети, если трансмутационная камера всегда готова омолодить нас и заодно освободить от вредных примесей? Но за такое бессмертие надо платить — и мы забыли, что значит ждать и надеяться. Мы разучились жертвовать! Нас хватает только на болтовню о своем великом предназначении и — больше ничего. Даже те кто все понимает, не могут переступить через себя. Все мы преступники и жертвы, все мы соучастники предательства… — Шут закашлялся, давясь дымным воздухом. — А выхода нет! Нет! Мы прошли свою точку возврата! Выхода нет — вот в чем дело!

Огонь возился за стеной — трещал, постанывал и неумолимо полз вперед, глотая по дороге все, что может и не может гореть.

— Выход есть — начать сначала. Голох понял это и использовал по-своему. И ты тоже понял, но не хочешь признаться даже себе. Почему ты перестал передавать информацию?

— Когда стало ясно, что это — новое ответвление, я подумал, что мы не имеем права мешать им. Я подумал а вдруг они смогут…

— Нет, ты думал по-другому: тебе захотелось превратиться в одного из них но это оказалось так трудно, что легче стало умереть! Вот мы с тобой и умрем!

Из-под двери побежали быстрые струйки дыма.

⠀⠀

Толпа, достойная изощренной кисти Хиеронимуса Босха, смотрела на гигантский костер — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с любопытством. Рядом с секретарем великого инквизитора стояли, задрав головы, стрелки. На случай, если кто-нибудь появится на балконе или крыше, они имели четкий приказ стрелять без промедления — дабы колдуны не успели превратиться в птиц и ускользнуть от справедливой кары. Дон Мануэль твердо решил не оставлять в живых нежелательных для себя свидетелей.

Дом, большой, неповоротливый зверь, вздохнул, в глубине его что-то загудело; обрушились перекрытия и в лицо рассвету взлетели оранжево-красные брызги огня. Искры обожгли небо, и оно, рассвирепев ударило по городу гибким хлыстом ливня, который укротил пламя и понесся дальше, стучась в окна и барабаня по крышам. Он долетел до Алькасара и разбудил короля. Карлос проснулся раздраженным и усталым, будто вообще не ложился. До завтрака он едва ли проронил несколько слов — лишь приказал разыскать купцов, предлагавших сделку Диего. Даже известие о пожаре, угрожавшем спалить город, не всколыхнуло Его величество. Он по-звериному тревожно вслушивался в шум дождя за толстыми стенами и молчал. Воздух пронизанный серым светом, который попадал в трапезную со двора, казался густым, как вода, горевшие в изобилии свечи только подчеркивали его неестественность. Придворные, стоявшие у стены, были похожи на рыб в аквариуме, и он, Карлос II, Его католическое величество, большеголовая рыба, одетая с головы до ног в черное, сидел, мрачно жуя, под малинового цвета балдахином и смотрел перед собой, поверх громадных псов, лежащих посреди комнаты. Там, куда глядел король, обычно располагались шуты, но сейчас там никого не было. Собаки, чуя запах пищи, нервно дрожали ноздрями — ждали подачки. Нервничали, ревниво следя друг за другом, придворные: Карлос во время трапезы всегда беседовал с кем-нибудь из них, и это служило верным признаком монаршего благоволения; каждый надеялся, что король заговорит именно с ним. И король заговорил:

— Где Себастьян? Почему я не вижу Себастьяна? — спросил он неожиданно громко. Ему не ответили.

— Где Себастьян? — повторил он так громко, что вздрогнул, стукнув алебардой, гвардеец у дверей. — Где Себастьян? Где?!

Карлос обвел трапезную мутными от гнева глазами, но больше ничего не сказал. Только сжал побелевшими пальцами попавшийся под руку бокал тонкого стекла Бокал хрустнул, и на скатерть сбежала капля благородной королевской крови.

⠀⠀

Урсула ле Гуин

Тест «С»

По-моему, то, что сделал д-р Спики, замечательно. Да, он замечательный человек. Я в этом убеждена. Я убеждена, что людям необходимы убеждения. Не знаю, как бы я жила без убеждений.

И если бы д-р Спики не был убежден в правоте своего дела, он, наверное, ничего бы не сделал. Разве хватило бы у него мужества? То, что он сделал, доказывает его подлинную искренность.

Было время, когда многие сомневались в чистоте его помыслов.

Говорили, что он стремится к власти. Ложь! Единственное, к чему он всегда стремился, — это помочь людям, сделать мир лучше. Диктатором его называли те же люди, которые утверждали, что Гитлер — сумасшедший, и Никсон — сумасшедший, и все вожди в мире — сумасшедшие, и гонка вооружений — безумие, и варварское использование природных богатств — безумие, и вся мировая цивилизация — безумие и самоубийство. Они всегда так говорили. И о д-ре Спики они говорили то же самое. Но разве не он остановил все это безумие? Да, он всегда оказывался прав, потому что был уверен в правоте своих убеждений.

Я познакомилась с ним в тот период, когда он стал шефом Управления психометрии. Я работала в ООН, и как только Всемирное правительство приняло здание ООН в Нью-Йорке, меня перевели на тридцать пятый этаж — главным секретарем в службе д-ра Спики. Я знала, что это весьма ответственная работа, и заранее очень волновалась. Мне было любопытно познакомиться с д-ром Спики — ведь он уже стал знаменит.

В понедельник утром, ровно в девять, я сидела на рабочем месте, и вот он вошел: сама сердечность — сразу было видно, что он ни на минуту не забывает о возложенной на его плечи ответственности; и в то же время у него был цветущий, бодрый вид, а походка такая пружинистая, словно в подметках его ботинок перекатывались резиновые шарики. Улыбаясь, он пожал мне руку и сказал дружеским, бодрым тоном:

— А вы, наверное, миссис Смит! Слышал, слышал о вас. У нас подбирается замечательная команда, миссис Смит!

Потом он, конечно, стал звать меня просто по имени…

В тот первый год мы занимались главным образом распространением информации. Президиум Всемирного правительства и все государства — члены ООН должны были получить исчерпывающие сведения о характере и целях теста «С», прежде чем начнется его практическое применение. Это было полезно и лично для меня: готовя нужную информацию, я сама как следует познакомилась с теорией д-ра Спики. А кроме того, записывая под диктовку шефа, я многое узнавала из его уст. В общем, к маю я стала экспертом по этому вопросу и подготовила к публикации брошюру по основам тестирования.

Увлекательная была работа! Как только я начала понимать суть проекта, то сразу же стала его убежденным сторонником. То же самое можно сказать и обо всех моих коллегах. Самоотверженность и научный энтузиазм д-ра Спики были так заразительны! Конечно, с самого начала и через каждые три месяца мы все каждый квартал подвергались тестированию, и перед этим обычно кто-то нервничал, но я — никогда. Правота д-ра Спики была неоспорима. Если ты получил меньше пятидесяти баллов, приятно было узнать, что ты нормален, но даже если у тебя оказалось больше пятидесяти, это тоже хорошо: значит, тебе можно помочь. Да, в любом случае всегда лучше знать о себе правду.

Как только служба информации стала функционировать бесперебойно, д-р Спики переключил основное внимание на подготовку специалистов по практическому тестированию и на создание сети лечебных центров, которые он решил назвать центрами самосовершенствования. Уже тогда мы знали, что работа нам предстоит немалая, но, конечно, понятия не имели об истинной грандиозности ее масштабов. Команда у нас подобралась отличная: все работали, не жалея сил, и получали от своего труда огромное удовлетворение.