— Отгадаю все, что хочешь, но за это ты меня Человеком назовешь, иначе не видать тебе шести чисел.

Обрадовался он до слез и Человеком назвать поклялся. Потом у нас целый день на объяснения ушел. Хоть я и умный был, но с трудом понял, что ему от меня нужно. Еще один день я подшивки газет просматривал, необходимую информацию выискивал и сопоставлял до умопомрачения. Чего только ради Человека не сделаешь!

На третий день вынес он вещи из квартиры, продал все, что мог, и купил симпатичные такие карточки. Два часа я их заполнял крестиками, а как заполнил, он их собрал, в газету завернул и убежал куда-то.

Вообще говоря, он мной брезговал, все норовил в другую комнату уйти — мол, от запаха серы у него голова раскалывается. Как будто у меня не раскалывается. Но когда выиграли мы с ним, он расчувствовался и обниматься полез.

— Нет, — говорю, — ты меня Человеком назови.

Он тогда выпрямился, грудь выпятил, в глаза мне посмотрел и обозвал с пафосом.

Так начался мой новый период жизнедеятельности, к которому я стремился по бытовой своей неустроенности.

Взял я себе фамилию Человеков, чтобы побочных эффектов не было, на работу устроился. День работаю, два работаю, долго работаю. Стал зарплату получать, пообвыкся, никаких особенных изменений за собой не замечаю. Разве только скажет кто-нибудь из сочувствия:

— Что-то ты, Человеков, неважно выглядешь сегодня…

Ну я и начинаю неважно выглядеть. А тут, как всегда, найдется заботливая душа и скажет:

— Что-то у тебя, Человеков, вид больной и рожу перекосило…

И так далее. В таких случаях я прямым ходом на кладбище бежал, оно рядом. Там у меня знакомый есть: я ему двадцать копеек, а он мне столько доброго здоровья пожелает, сколько я захочу.

С производственной стороны я себя хорошо зарекомендовал и это мнение поддержать старался. Неровен час, кто-нибудь погорячится и назовет безмозглым бараном — что тогда?

И все бы у меня хорошо было, если бы моему начальнику пятьдесят лет не стукнуло. Собрались мы после работы. Скромно все так. Музыка играла, танцы начались. Ко мне Алла подходит, а мы с ней раньше здоровались только.

— Вы, Человеков, на танец меня пригласить не хотите?

— Хочу, — говорю.

Ну и пригласил я её на танец.

Танцуем мы, а она большая такая, приятная.

— А я и не знала, что вы нахальный, Человеков, — говорит она. И смеется.

Я, понятное дело, стал нахальным.

— А ты смелый, — говорит она, — я тебе, наверное, нравлюсь.

И начинает она мне нравиться до невозможности.

А тут еще сослуживец с девицей в парике мимо протанцовывает и женихом с невестой нас называет от зависти.

Делать нечего. Поженились мы с Аллой. Вот тогда это и случилось.

Расслабился я. Решил, что все продумал и предусмотрел. В самом деле, общественным транспортом я не пользовался: для меня это смертельно, того и глади назовут как-нибудь. В магазины Аллу посылал, она у меня закаленная, её так просто не изменишь. В общем, из кожи лез, чтобы не задели мою восприимчивость, но разве все предусмотришь…

Помню: ночь, луна в окно светит, из форточки свежий воздух поступает, и жена меня нежно так по плечу гладит, почти спит уже, а все что-то шепчет, и вдруг превращаюсь я в лапушку-лапочку… Вспотел я весь от ужаса, пальцами пошевелить боюсь. Хорошо еще, что она заснула сразу и солнышком не назвала.

Страшную я провел ночь. Нечеловеческую. А под утро она во сне разметалась на моей ладони и шепчет:

— Человеков, Человеков, где ты…

Опять стал Человековым.

После этого случая я совершил непоправимую ошибку. Я стал на ночь затыкать уши ватой.

Как-то утром меня за плечо трясут. Просыпаюсь — это жена моя, Алла, рот раскрывает, кричит вроде, а я не слышу ничего и смотрю на нее спросонья.

Как дала она мне подушкой по уху, так из другого уха затычка и выпала. Хотел я пальцем ухо заткнуть, да уж поздно было. Что первое услышал, в то и превратился — в глухую тетерю. Понял я, что назад пути нет, и улетел в окно.

Жизнь моя теперь конченая, если и обзовет кто, все равно не услышу. Оглохла моя восприимчивость. Наверное, это и к лучшему. Одно только меня смущает: охотничий сезон начинается. Может, уже стреляют, а я не слышу.

Он сидел ко мне спиной на поваленной сосне и шелестел бумагой.

Я в нерешительности потоптался на месте, еще раз оглядел редкий лес и негромко кашлянул. Он оглянулся.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Добрый вечер…

Я подошел ближе. Теперь он сидел вполоборота ко мне и ждал, что я скажу дальше. Я ничего не сказал. У него на коленях в газете с жирными пятнами лежала колбаса. Граммов триста на первый взгляд. В правой руке он держал перочинный нож.

— Садись, — сказал он и подвинулся, освобождая мне место между торчащими из ствола сучьями.

— Спасибо.

Я сел и достал пачку сигарет.

— Куришь?

— Курю, — сказал он и стал резать колбасу. — Но сначала ем.

Он аккуратно нарезал колбасу, положил вместе с газетой перед собой на землю и достал из приваленного к сосне рюкзака буханку хлеба.

— На, — сказал он мне, протягивая хлеб и перочинный нож. — Режь, а я пока минеральную открою.

Я нарезал хлеб и положил на газету рядом с колбасой. Он уже разливал по стаканам.

— За знакомство, — сказал он, протягивая мне стакан.

— За знакомство, — согласился я. — А ты откуда?

— С Марса, — сказал он.

Я выпил и поставил стакан на землю.

— Ешь, — сказал он, — Закусывай.

— Ну и как там, на Марсе? — спросил я, устраивая на куске хлеба два куска колбасы.

— Да ничего, — ответил он, роняя изо рта крошки, — все так же. Пылища страшная.

— А здесь что делаешь? — поинтересовался я.

— Отдыхаю. Я в отпуске.

Он сел поудобнее и стал делать себе еще один бутерброд.

— Мне путевку в месткоме дали, — продолжал он, — со скидкой, почти бесплатно. Дурак я, что ли, такую возможность упустить? Когда еще на Землю попадешь… Правда, путевка туристическая, без удобств, но все равно лучше, чем болтаться в битком набитой летающей тарелке… А ты почему не удивляешься?

— С какой стати мне удивляться?

— Так ведь марсианин я, — сказал он, — не кто-нибудь. Я здесь две недели уже околачиваюсь, и, как кому-нибудь скажу, все удивляются.

— А чего они удивляются? — спросил я, — Ты же отдыхать сюда прилетел, не работать.

— Откуда я знаю, чего они удивляются? — взорвался он. — Сколько лет сюда с Марса валом валят отдыхать, пора бы привыкнуть.

— Тогда зачем ты хочешь, чтобы я удивлялся?

— Ну… — он замялся. — Запутал ты меня. Давай допьем?

Я кивнул. Он разлил остатки по стаканам и залпом выпил.

— Хороша минералка, — сказал он. — У нас на Марсе намного хуже.

Мы жевали хлеб с колбасой и молчали. Каждый думал о своем. Сгущались сумерки.

— Небо здесь замечательное, — сказал он задумчиво. — И воздух. А на Марсе сейчас дышать нечем, и температура минус пятьдесят по Цельсию. А мне улетать завтра.

— Плюнь, — сказал я, — не улетай, если тебе здесь нравится.

— Ты что, парень, — удивился он, — я же по путевке, она у меня кончается. И на работу надо. И что же я жене скажу?

Он завернул остатки хлеба и колбасы в газету и засунул в рюкзак.

— Хорошая у меня путевка, — вернулся он к своим мыслям, — вот только ночевать сегодня негде. У тебя свободного угла не найдется?

— Не найдется, — сказал я, — Нет у меня свободного угла.

— Ну, может, у знакомых? — продолжал он. — Здесь ведь деревня большая, неужели у знакомых не найдется?

— Нет у меня знакомых. — Мне было холодно и хотелось есть. — Я не местный.

— А откуда же ты? — полюбопытствовал он.

— С Венеры.

— Постой, — сказал он, страшно удивившись, — разве и с Венеры сюда на курорт прилетают?