Но и это не все. Возле талантливого и необыкновенного Иванова-младшего теперь всегда, как пчелки, роились девушки. Однако и тут жаба служила прекрасным индикатором. Получалось так: в самый неожиданный момент Иванов знакомил очередную претендентку со своей нянькой. Некоторые девицы брезгливо кривились («Фу, какая гадость!»), другие, подавив отвращение, пытались заигрывать с жабой, но этот номер не проходил: жаба остро чувствовала фальшь и отползала от чужих протянутых рук. Но вот однажды появилась юная дипломница Сашенька. Увидев ее, жаба громко и удивленно квакнула. Нельзя сказать, чтобы девушка была голой, поскольку одна тряпочка все-таки обвивала ее бюст, а другая бедра, но и одетой Сашеньку в тот момент никто не назвал бы. Кроме того, в ее губах дымилась сигарета.

— Что она квакнула? — спросила Сашенька Иванова-младшего.

— Ты ее немного удивила, — последовал ответ. — Понимаешь, она придерживается ортодоксальных взглядов на поведение девушек и женщин.

— Квак же, квак же, — передразнивая жабу, съязвила Сашенька, — квааакая-то оторва осмелилась приблизиться к ее непорочному воспитаннику! Квааакая наглость!

— Прекрати, — попросил Иванов-младший, — она все понимает и хорошо чувствует интонации.

— Квааакая честь! — продолжала ерничать Сашенька. — Сама ивановская жаба собирается меня воспитывать! Вот тебе! — И показала жабе язык.

Жаба не осталась в долгу и показала язык Сашеньке, и, как тут же отметил Иванов, язык жабы оказался длиннее. Сашенька звонко засмеялась, а потом предложила жабе:

— Ладно, подруга, давай мириться!

— Ква? — спросила жаба.

— Ква! — подтвердила Сашенька.

С появлением Сашеньки жаба, как бы почувствовав, что выполнила свое главное предназначение, стала сдавать. Возраст, что делать! Она уже не ездила с Ивановым-младшим на конференции и не сопровождала его в длительных экспедициях. Но была за него спокойна: ведь рядом с ним находилась Сашенька. Когда дети (то есть Иванов-младший и Сашенька) отсутствовали, тихо сидела в доме Ивановых-старших возле обогревателя и надолго засыпала.

Прошло некоторое время, Иванов-младший (вместе с Сашенькой, конечно) находился в экспедиции в Никарагуа, когда ему передали срочное сообщение от родителей. Там было два слова: «Она умерла». Противомоскитная сетка скрыла от окружающих то, что произошло с его лицом. Потом, молча и яростно размахивая мачете, он рванулся напролом в тропическую сельву. Умная Сашенька, деликатно выждав минут десять, отправилась его искать. Иванов-младший сидел на камне возле мелкого водопада и плакал. Как ребенок. Слезинки скатывались по щекам в бороду ученого.

Сашенька принялась гладить его по голове, приговаривая: — Но ты же сам знаешь, что для жаб двадцать восемь лет — это глубокая старость. Она умерла старушкой, в тепле и уюте. В окружении своих близких.

— Знаю, все знаю! — сквозь слезы отвечал Иванов-младший. — Но кто теперь научит наших с тобой детей быть людьми?

⠀⠀

Черная зебра с белыми полосками получалась плоской, неживой, какой-то блеклой, как будто ее выстирали и положили сушиться. Наташка, подперев голову рукой, бесцельно водила кисточкой по бумаге. Главная зебра не рисовалась. Все нормальные белые зебры с черными полосками получились замечательно, а эта — ну ни в какую! А как без нее в Наташкиной саванне? Как без верблюда на айсберге.

Она бросила кисть в баночку с водой и подошла к окну. Во дворе жизнь набегала морскими волнами. Кто-то носился на роликах, кто-то на самокате, возле качелей дрались мальчишки, на ближайшей скамейке начинающие девушки осваивали косметический набор, и никому не было дела до Наташки Цаплиной из квартиры номер 134, которая не любит цифры и получает по математике двойки. За это ее не отпускали гулять — чтобы сидела и долбила эти чертовы дроби. Ну и ладно. Ведь все равно у нее нет друзей ни в школе, ни во дворе. Потому что она молчаливая, не любит компьютерные игры и у нее нет даже простенького мобильника. А зачем он ей, если никто, кроме мамы и папы, не позвонит? Длинная и сутулая, как серая цапля — ее так и обзывают: «Серая Цаплина».

«И что они прицепились с этим сложением дробей? Одна вторая плюс одна вторая — равно единице… Чушь какая-то! Это смотря что складывать: если сыпучее, то может из двух пол-ложек сахара целая ложка получится, а если две половинки бумажного листа, то, как их ни склеивай, все равно целый лист не получится. Попробуй на таком листе акварелью что-нибудь нарисовать! А если смешать половинки разных цветов?»

Она вернулась к акварели. По бумаге ползал мокрый шмель. Он уже побывал в формочке с черной краской и теперь, двигаясь по силуэту черной зебры, исправлял Наташкины ошибки. Черная зебра стала оживать, а потом побежала, чтобы столкнуться с белыми зебрами и в них раствориться, оставив после себя черные полоски. Это было здорово!

Откуда взялся этот шмель? Ведь не было слышно никакого жужжания. Наверное, он тихо вполз в открытую форточку. Такой умница, а почему-то летать не может…

Она аккуратно взяла двумя пальцами шмеля и промыла его в чистой воде. Потом положила сушиться на чистый лист бумаги. Пока шмель сушился, Наташка читала 2-й том Брема. И наконец нашла то, что искала. Среди «Насекомых с полным превращением». В двадцать восьмом отряде перепончатокрылых.

Прочитав про две пары перепончатых крыльев, Наташка взяла папину большую лупу и стала рассматривать своего сушившегося таланта-шмеля. Художник оказался калекой: отсутствовало заднее правое крылышко. Несправедливо! Впрочем, как и многое другое в этом мире.

Она упрятала шмеля в спичечный коробок, захватила акварель и, несмотря на запрет, вышла на улицу. Где находится районная ветлечебница, ей было неизвестно, но расспрашивала, расспрашивала прохожих — и нашла.

В приемной пришлось сидеть долго, да еще все приставали с расспросами, кого Наташка принесла. Она коротко отвечала, что пришла на консультацию. Какая-то бабка все время норовила влезть без очереди со своим жирным шпицем. На шум вышла медсестра из кабинета и посоветовала:

— Не приставайте к нашему Павлу Петровичу!

«Наш Павел Петрович» — это Наташке понравилось…

Она была последней в очереди, как и всегда. Наконец вошла.

— Что у вас? — устало-строго спросил Павел Петрович, не поднимая головы. Он оказался худым, налысо бритым юношей с очками на длинном носу.

— Шмель, — сказала Наташка и торопливо принялась открывать спичечную коробку. — У него нет одного крылышка, поэтому он не может летать, а ведь он художник. Вот посмотрите, как он зебру в саванне нарисовал!

Юноша Павел Петрович тупо уставился на Наташку, которая держала на ладони левой руки шмеля, а в правой руке рисунок, и спросил:

— Ты что, хочешь его усыпить?

— Да нет, я хочу, чтобы он летал! Крыло можно сделать, можно! — Она аккуратно поместила шмеля в коробок и затем, пока Павел Петрович не опомнился, принялась на обратной стороне акварели быстро набрасывать ячеистую схему недостающего крыла. — Ведь это заднее крылышко, да? Можно прицепиться к переднему, ведущему крылу!

— Стоп, — прочистил горло Павел Петрович. — Дельтапланерист с тремя переломами конечностей! А материал? Из чего я тебе это крыло выкрою?

— Трансплантация! — подсказала Наташка. — В городе ежедневно погибают тысячи перепончатокрылых. Так? — И подняла глаза на строгого ветеринара.

Павел Петрович с интересом рассматривал девочку. Такое существо ему еще не попадалось.

— Так, так, — после некоторого раздумья произнес он. — Завтра в это же время. И прихвати с собой побольше этих… трансплантатов, и необязательно шмелиных. Можно от ос, пчел, стрекоз — словом, от других перепончатокрылых. Рисунок оставь, мне надо подумать над схемой крепежа крыла.

Наташка выскочила, едва успев крикнуть «спасибо, до свидания». А Павел Петрович не стал изучать схему крыла — он перевернул лист и внимательно рассмотрел Наташкину акварель. Навстречу стаду белых зебр с черными полосками бежала одна-единственная черная зебра с белыми полосками.