И этот прямоугольный сверток на полу, завернутый в простенькую тряпицу! Это могло означать только одно.

Конкуренция!

Смит кашлянул — вежливо, деликатно, классически.

Она дернулась от неожиданности и застыла в напряженном внимании, напоминая рекламу женского нижнего белья, её волосы были в точности такого оттенка, какой необходим для подобной цели: этакий нежнейший, светящийся, на удивление податливый паросский мрамор. А серые глаза сверкали льдистой решимостью Афины Паллады.

Она тщательно, с виноватым видом, делавшим её еще более очаровательной, осмотрела зал.

«Не может же камень быть восприимчивым к вирусным инфекциям! — решила девушка. — Вероятно, это моя нечистая совесть попробовала подать голос. О, совесть, отныне я отвергаю тебя, отбрасываю прочь!»

И она продолжила свое превращение в «Гекубу скорбящую», выбрав себе угол напротив «Поверженного гладиатора», но, по счастью, повернувшись лицом в другую сторону. Смит с неохотой признал, что она справилась с этим совсем неплохо. Вскоре она застыла в художественной неподвижности. Оценив её позу с профессиональной точки зрения, он пришел к выводу, что Афины и в самом деле были матерью всех искусств. От этой мысли его настроение несколько улучшилось.

Когда на ночь закрыли двери и подключили охранную сигнализацию, девушка вздохнула и легко соскочила на пол.

— Еще рано, — предостерег Смит. — Через девяносто три секунды здесь появится смотритель.

У нее хватило ума и присутствия духа, чтобы подавить крик, прижав к губам изящную ручку, и оставалось еще восемьдесят семь секунд, чтобы снова превратиться в «Гекубу скорбящую». Именно это она и сделала, и он восхищался её изящной ручкой, умом и присутствием духа в течение всех последующих восьмидесяти семи секунд.

Появился смотритель. Он прошел совсем близко, едва не коснувшись их, и вновь растворился в темноте — лишь вдалеке мелькал пляшущий огонек фонарика да удаляющиеся шаги были слышны в затхлом полумраке залов.

— Боже милостивый! — выдохнула она. — Я думала, я тут одна.

— Так оно и есть, — ответил он. — Нагими и одинокими удаляемся мы в изгнание… Среди сверкающих звезд, на этом почти угасшем, чуть тлеющем угольке, заблудшие… О, заблудшие…

— Томас Вульф^[76], — отчеканила она без запинки.

— Да, — насупился он. — Пойдемте ужинать.

— Ужинать? — удивилась она, вскинув брови. — Где? Я захватила с собой несколько армейских пайков — знаете, из того неиспользованного энзэ, что продают потом в их магазинах.

— Так я и знал, — поморщился он. — Вы ведете себя, как близорукий дилетант: никакой заботы о завтрашнем дне. Ладно, пойдемте. Думаю, жареный цыпленок будет достойным украшением нашего сегодняшнего меню. Следуйте за мной!

Они прошли через залы бесчисленных, давно исчезнувших династий.

— После нескольких часов здесь может показаться довольно прохладно, пожалуй, даже промозгло, — начал он. — А вы, если не ошибаюсь, в совершенстве овладели всеми приемами контроля дыхания.

— Дело в том, — объяснила она, — что мой жених, Арт, был дзэн-буддистом. И не просто дзэн-буддистом. Он избрал самый трудный, самый тернистый путь в Лхасу. Как-то Арт написал даже современный вариант «Рамаяны», полный острых, животрепещущих советов нашему обществу.

— И каково же было мнение об этом нашего общества?

— Увы! Современное общество о нем так и не узнало. Мои родители купили Арту билет в Рим, в один конец, в купе первого класса, и приложили к билету несколько сотен долларов, чтобы было что обменять на лиры. И он уехал. Вот почему я удалилась от мира.

— Родители, надо думать, не одобряли вашего выбора? Арт, по-видимому, пришелся им не по душе?

— Вы правы. Наверное, они еще и угрожали ему.

Смит кивнул:

— Вот так всегда общество поступает с гениями. Я тоже всю жизнь трудился для его блага, и что же я получил за мои труды? Ровно ничего!

— Правда?

— Да. Если на обратном пути мы задержимся ненадолго в зале современного искусства, вы сможете увидеть моего «Павшего Ахилла».

Резкий, сухой смешок заставил их замереть на месте.

— Кто здесь? — осторожно спросил он.

Молчание. Они стояли в зале, где все напоминало о величии Древнего Рима, и каменные сенаторы молчаливо, недвижно окружали их.

— Кто-то засмеялся, — заметила она.

— Мы не одни, — подтвердил он. — Я уже и раньше замечал кое-какие признаки. Но кто бы они ни были, они не более разговорчивы, чем монахи, давшие обет молчания, — и это прекрасно.

И Смит с девушкой направились в кафетерий.

Как-то ночью они ужинали вдвоем в зале современного искусства.

— Как звали вас в той жизни? — поинтересовался он.

— Глория, — ответила она. — А вас?

— Смит, Джей.

— Что побудило вас стать скульптурой, Смит? Надеюсь, мой вопрос не покажется вам слишком назойливым?

— Ну, разумеется, нет. — По голосу его было слышно, что он улыбается. — Некоторым людям от рождения предназначено прожить свою жизнь в безвестности, другие же могут достигнуть этого, только приложив немалые усилия. Я принадлежу к последним. Потерпев неудачу на художественном поприще и оставшись без цента в кармане, я решил стать памятником самому себе. Здесь тепло, а внизу — достаточные запасы провизии. Обстановка подходящая, родственная моему духу, и меня никогда не найдут здесь, поскольку никто не смотрит на экспонаты, выставленные в музеях.

— Никто?

— Ни одна живая душа, как вы, должно быть, уже заметили. Детей приводят сюда насильно, влюбленные приходят полюбезничать друг с другом. Поэтому, когда кто-нибудь вдруг выказывает достаточно чувствительности, чтобы взглянуть на что-либо, можете не сомневаться: или он страдает близорукостью, или подвержен галлюцинациям. Публика прогуливается, и ей нет до нас никакого дела.

— Тогда для чего же нужны музеи?

— Милая моя девочка! По вашим словам можно судить, что ваша помолвка с этим истинным, одаренным художником длилась, видимо, совсем недолго.

— Так и есть! Скорее это можно было бы назвать просто дружбой, товарищескими отношениями.

— Прекрасно, — поправился он, — «дружба». Но музеи, как зеркало, отражают прошлое, которое уже умерло, настоящее, которое ни на что не обращает внимания, и передают культурное наследие человечества будущему, которое еще не родилось. Таким образом, они подобны храмам — хранителям культа… Ну что ж, давайте-ка еще раз наведаемся в холодильную камеру.

Они взяли по брикету мороженого и беседовали о достоинствах «Павшего Ахилла», сидя под свисающей с потолка подвижной абстракционистской конструкцией из металлических полос и пластика. Конструкция напоминала гигантского изголодавшегося спрута. Смит рассказал девушке о своих грандиозных планах и об отвратительных критиках, желчных, анемичных и бесчувственных, которые прячутся за страницами воскресных изданий и ненавидят жизнь. Она, в свою очередь, рассказала ему о родителях, которые знали Арта и знали также, почему ей не следует любить его, и об их громадном состоянии, часть которого они вложили в строительные материалы, часть — в недвижимое имущество, а остальное — в нефть. Он ласково погладил её по руке, а она медленно подняла на него глаза из-под завесы ресниц и улыбнулась улыбкой эллинки.

— Знаете, — сказал он наконец, — пока я вот так, день за днем, сидел на своем постаменте, то часто раздумывал вот о чем. Возможно, я мог бы вернуться и еще раз попытаться разорвать пелену, ослепляющую людей и мешающую им видеть. Возможно — если бы только был обеспеченным человеком и мне не нужно было заботиться ни о чем низменном, материальном. Кто знает, если бы мне удалось найти такую девушку, которая… Но нет! Не может этого быть! Таких не бывает!

— Продолжайте! Умоляю вас, продолжайте! — воскликнула она. — Мне тоже за последние дни не раз приходила в голову мысль: а не смог бы другой художник вырвать жало из моей груди? Не смог бы другой творец красоты найти противоядие от губительного яда одиночества?.. Если бы мы…