— Значит, вы от Бога, — сказало оно.
Барри встал, приглядываясь.
— Вы кто? — спросил он сурово. Существо подняло голову, обратило к нему вполне человеческое лицо и кротко ответило:
— Жан Ленуар.
— Что вы делаете в моей комнате?
Последовало молчание. Затем Ленуар встал с колен и выпрямился во весь рост, составлявший ровно пять футов и два дюйма.
— Это моя комната, — ответил он после долгой паузы, но очень вежливо.
Барри окинул взглядом книги и реторты. Последовала еще одна пауза.
— Как я сюда попал?
— Я вас вызвал.
— Вы доктор?
Ленуар гордо кивнул. Теперь он выглядел совершенно иначе.
— Да, я доктор, — подтвердил он. — Да, это я вас вызвал. Природа не сдавалась, она не хотела, чтобы я овладел знаниями, но я овладел самой природой, я смог совершить чудо. А значит — к дьяволу науку! Я был ученым, — он устремил горящий взгляд на Барри, — но все, хватит! Меня называли и дураком, и еретиком, но, Богом клянусь, я еще хуже! Я — чародей, я — чернокнижник. Я — Жан Черный! Мое колдовство удалось. А значит, занятия наукой — просто потеря времени. Так-то! — произнес он, но вид у него был не слишком-то торжествующий. — Я предпочел бы, чтобы у меня ничего не вышло, — чуть успокоившись, сказал Ленуар, продолжая лихорадочно ходить по комнате, лавируя между томами.
— И я тоже, — согласился профессор.
— Кто вы такой? — Ленуар вызывающе посмотрел на Барри, хотя был на добрый фут ниже него.
— Барри Пенниноль, преподаватель французского в Мансон-Колледже, штат Индиана. В Париже нахожусь в отпуске для дальнейшего изучения французского языка эпохи позднего средневе… — Он осекся. Только сейчас до него дошло. Язык, на котором говорит этот Ленуар… — Какой год у вас? Какой век? Ради Бога, доктор Ленуар! Кто правит этой страной? — воскликнул Барри.
Ленуар пожал плечами на чисто французский манер.
— Король Луи, — сказал он. — Луи XI. Гнусный старый паук.
С минуту они стояли, пристально глядя друг на друга. Ленуар заговорил первым:
— Так вы — человек?
— Да. Послушайте, Ленуар. Я боюсь, что вы, то есть ваше заклинание… что вы там что-нибудь не так сказали.
— Да, наверное, — согласился алхимик. — А вы француз?
— Нет.
— Англичанин? — засверкал глазами Ленуар. — Вы грязный, паршивый «годдэм»[84]?
— Нет, нет! Я — из Америки. Я из… я из вашего будущего. Из двадцатого века после Рождества Христова.
Барри был уверен, что сказал правду. Мансарда, в которой он стоял, его мансарда, она выглядела новой. Никак не построенной пятьсот лет назад. Она была пыльная, но новая. И копия «Albertus Magnus» (верхняя в стопке, у самого его колена) была новой, в переплете из тонкой, мягкой телячьей кожи, на которой ярко блестело вытисненное золотом название. И Ленуар стоял напротив него не в современном для Барри костюме, а в черном одеянии, и был явно у себя дома.
— Садитесь, пожалуйста, сударь, — проговорил Ленуар. И добавил с утонченной, но рассеянной любезностью бедного ученого: — Не утомились ли вы с дороги? У меня есть хлеб и сыр, окажите мне честь разделить со мной трапезу.
Они сидели за столом и ели хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался объяснить, почему он прибег к черной магии.
— С меня хватит, — сказал он. — Хватит. Я был одинок, я с двадцати лет работал как проклятый, и ради чего? Ради знания. Ради того, чтобы постичь тайны природы. А их невозможно постичь. Ни в какую.
Тут он всадил нож на полдюйма в стол, так что Барри даже подскочил. Ленуар был щуплым и маленьким, но отличался, по всей видимости, горячим нравом. И лицо его — слишком бледное и худое лицо — Барри понравилось: оно было умным, живым. Барри оно напомнило портреты одного прославленного физика-атомщика, мелькавшие в газетах до 1953 года. Возможно, из-за этого сходства Барри и не выдержал:
— Кое-что можно постигнуть, Ленуар. Мы не так уж мало узнали о том о сем.
— О чем же? — спросил алхимик недоверчиво.
— Ну, я не ученый…
— Вы научились делать золото? — Ленуар ехидно ухмыльнулся.
— Нет, золото, не думаю, но бриллианты научились.
— Как?
— Углерод — ну, словом, уголь… при высокой температуре и под большим давлением, так, по-моему. Уголь и алмаз — это одно и то же, один и тот же элемент.
— Элемент?
— Повторяю, я не у…
— Что есть первичный элемент? — выкрикнул Ленуар. Глаза его засверкали.
— Первичных элементов около сотни, — ответил Барри холодно, стараясь не выказать охватившей его тревоги…
Двумя часами позже, выжав из Барри все, что еще оставалось у того в голове от школьного курса химии, Ленуар бросился в темноту и вернулся с бутылкой.
— О учитель! — воскликнул он. — Как смел я предложить вам один только сухой хлеб с сыром?
Оказалось, он принес отменное бургундское урожая 1477 года; в том году у бургундского был особенный букет. Когда они выпили по стаканчику, Ленуар сказал:
— О, если бы я мог вас чем-то отблагодарить!
— А вы можете. Поэт Франсуа Вийон — это имя вам знакомо?
— Да, — произнес Ленуар несколько удивленно. — Но он же писал не на латыни, а на французском, и писал всякий вздор.
— Известно ли вам, как или когда он умер?
— О да, его повесили здесь, в Монфоконе, в 1464 или 1465 году вместе с компанией таких же негодяев, как и он сам. А что?
Через два часа в горле у обоих пересохло, дно бутылки тоже было сухим, а стражник возвестил, что теперь три часа ночи, холодной и ясной.
— Жан, я устал, — сказал Барри. — И будет лучше, если вы отправите меня обратно.
Алхимик не спорил. Он был слишком вежлив, слишком благодарен и, может быть, тоже слишком утомлен. Барри встал внутрь пентаграммы, выпрямился и замер — высокая костистая фигура, завернутая в коричневое одеяло, с сигаретой «Голуаз», дымящейся в руке.
— Прощайте, — грустно сказал Ленуар.
— До свидания, — ответил Барри.
Ленуар стал читать заклинание с конца. Свеча мерцала, голос его звучал все тише. «Me audi, haere, haere», — прочел он, вздохнул и поднял глаза. Внутри пентаграммы никого не было. Свеча мерцала по-прежнему. «Но я успел так мало узнать!» — выкрикнул Ленуар в пустоту комнаты, ударив кулаками по книге. «И такой друг! Настоящий друг!» Он выкурил одну из сигарет, которые оставил ему Барри, потому что вкус табака Ленуару сразу понравился… Проспал он, положив голову на стол, часа два. Проснувшись, надолго задумался, зажег свечу, выкурил еще одну сигарету, потом раскрыл все ту же «Incantatoria» и начал громко читать: «Haere, haere…»
— Ох, слава Богу! — воскликнул Барри, торопливо шагнув из пентаграммы и хватая Жана за руку. — Послушайте, Жан, я вернулся к себе в комнату, в эту же самую мансарду, но в ветхую, совсем ветхую и пустую — ведь вас там не было, и подумал: «Бог мой, что я наделал? Я бы душу продал, чтобы вернуться обратно, туда, к нему. И что мне делать с тем, что я узнал про Вийона? Кто мне поверит? Какие у меня доказательства? И, черт побери, кому я могу рассказать об этом, в конце концов? Кого это волнует?.. Я не мог уснуть, я целый час сидел и плакал.
— Вы хотите остаться? — удивился Ленуар.
— Да. Смотрите. Я не выпускал это из рук на случай, если вы меня снова вызовете. — Он робко протянул Ленуару восемь пачек «Голуаза», несколько книг и золотые часы. — За это можно будет кое-что выручить, — пояснил Барри. — Я знал, что бумажные франки здесь не годятся.
При виде книг глаза у Ленуара вспыхнули от любопытства, но он не двинулся с места.
— Друг мой, — проговорил он, — вы сказали, что запродали бы душу… и знаете, я тоже. В конце концов, как же такое случилось? То, что мы оба люди. И никаких дьяволов. Никаких расписок кровью. И мы — двое людей, которые жили, живут в этой комнате.
— Я не знаю, — ответил Барри. — Мы подумаем об этом потом. Жан, я могу остаться с вами?
⠀⠀
— Считайте, что здесь ваш дом. — И Ленуар изысканным широким жестом обвел комнату со стопками книг, ретортой, свечой. За окном, серые на сером фоне неба, вырисовывались две огромные башни собора Нотр-Дам. Наступал рассвет третьего апреля.
