У него было время оглядеться.

Шкаф он увидел сразу же. Да и мудрено было не увидеть: шкаф стоял между окон и как раз напротив двери, так что входящий упирался в него взглядом. На вид это был обычный полированный ящик, но что удивило гостя, так это вызывающе торчащий в дверце ключ с легкомысленным брелоком на цепочке. Не могли же его просто так оставить — здесь какой-то подвох. Священник дотронулся до брелока, потом осмелел и попробовал повернуть ключ, но, почувствовав упругую податливость замка, оглянулся на дверь и проворно отскочил на середину комнаты. Никого. И подсмотреть неоткуда. Но судьбу лучше не искушать.

Он окинул взглядом остальное убранство комнаты. Письменный стол сразу у двери, журнальный столик с несколькими креслами у окна неподалеку от шкафа — вот и весь интерьер. На письменном столе ничего, кроме деревянного ножа для бумаги и разрезанной газеты. На журнальном столике — гора пестрых книжек, форматом чуть больше игральной карты, с кричащими заголовками на ярких обложках… Священник прочел один из них: «Ты мужественно гибнешь при Фермопилах». Это еще куда ни шло. Все остальные заголовки — тоже на «ты» и более соблазнительные.

Заглянув за портьеру, посетитель увидел в окне только что покинутую им улицу, а у стены чуть поодаль — облагодетельствованного им калеку, сидевшего в прежней позе. Скоро они все сюда переползут с паперти, подумал священник. А еще он увидел идущий из-за шкафа, наспех закрашенный под цвет стены электрический кабель. Теперь будет о чем потолковать.

— Святой отец, где вы?

Начало получилось неудачным: пришлось выпутываться из-под накрывшей его целиком портьеры, прежде чем он увидел стоящего в дверях взъерошенного человека.

— Приветствую вас, святой отец! Один мой клиент — кстати, хороший католик — считает, что смертных грехов не семь, а восемь. Восьмой — это вытащить христианина из гамака во время сиесты. Если вы полагаете, что он впал в ересь, — тут хозяин зевнул и энергично тряхнул головой, прогоняя остатки сна, — то я его пришлю к вам для покаяния.

Только теперь его глаза цепко ощупали фигуру гостя и тяжело застыли на его лице. Если бы не этот взгляд, то вошедший выглядел бы вполне безобидно. Средний рост, располагающая к доверию легкая полнота, к тому же порядочный растрепа. Воротники рубашки и накинутого поверх нее расстегнутого халата перепутались столь причудливо, что гость невольно коснулся пальцами верхней пуговицы своей сутаны.

— Для начала нам полезно было бы представиться…

— В этом нет необходимости, святой отец. Я крещен в католической вере, и у вас есть все основания звать меня «сын мой». Если же это вас чем-нибудь не устроит, — здесь последовала легкая ухмылка, — то меня здесь зовут Профессором, и я привык на это откликаться. Впрочем, тоже не без оснований. Во-первых, я, как видите, хожу в халате, а, во-вторых, профессором я обязательно стал бы, случись мне хоть где-нибудь дотерпеть до диплома.

Отрекомендовавшись столь своеобразно, хозяин замолчал, ничем более не желая помочь. Священник открыл было рот для заготовленного вступления, но вместо этого вдруг проговорил:

— Профессор, я вас прошу сегодня же покинуть остров. — И, не выдержав ответного молчания, добавил: — Со всем вашим бюро. Сегодня же.

Профессор горестно причмокнул губами и покачал головой:

— Надо же, какая незадача! А скажите, святой отец, сколько вам лет?

— Двадцать семь, — ответил священник, заметно смутившись.

— В ваши годы я уже умел говорить обиняками. Что вам стоило упрекнуть меня в нерадении к Спасителю, потолковать, сколь часто мне следует ходить к мессе, и только после этого предложить мне выметаться?

— Сказать правду, именно так я и собирался начать. Но я очень хочу, чтобы вы уехали.

— Вы молоды, отец, и вам мешает одержимость целью. Надо уметь находить счастье в ведущих к ней зигзагах и ухабах. Вот, представим на минуту, что по первой же вашей просьбе я снялся с места и уехал. Что бы вы об этом подумали?

— Я бы очень удивился.

— Прекрасный ответ! Вы же чувствуете, что здесь надо попрепираться, что полагается хоть какая-то дискуссия. Иначе мой отъезд не принесет вам никакой радости.

— Напротив. Я очень обрадуюсь.

— А это, — Профессор многозначительно поднял палец, — уже повод для дискуссии.

Он указал гостю на кресло около журнального столика и сам уселся напротив:

— Так что же вас так обрадует, святой отец?

— Мои прихожане перестанут исповедоваться мне в сожжении Рима, в соблазнении Вирсавии, в ограблении…

— Стойте, стойте, стойте! — Профессор испуганно округлил глаза и едва не выпрыгнул из кресла. — Да неужто вы намереваетесь нарушить тайну исповеди?

— А для кого это тайна? — запальчиво выкрикнул священник. — Не об этом ли в самых гнусных подробностях толкуют ваши маршруты? — Он подцепил пальцами стопку экскурсионных проспектов и с размаху шлепнул ею о стол вместе с четками.

Профессор сосредоточенно поморщился:

— Мне всегда казалось, что важен не только предмет исповеди, но и сам её факт. Одно дело — знать за человеком какой-нибудь там грех, другое — узнать, что именно о нем он проболтался в исповедальное окошко… Впрочем, боюсь, что мы с вами зашли в тупик. Хотя… — и тут он радостно щелкнул пальцами, — мы легко можем выкрутиться. Допустим, что, дожидаясь меня, вы просмотрели несколько маршрутов и хотите поделиться своими замечаниями. Ну, взять хотя бы…

— Фульвию Орестиллу! Безнравственная гетера, да к тому же язычница!

— И, заметьте, тонкая образованная женщина. Почитайте её письма к Цицерону. Сколько в них строгого изящества и неотразимого женского обаяния! А вот теперь ступайте и послушайте наших рыночных торговок. Даже в перебранке из-за места в ряду они научились вести себя, как истинные аристократки. Еще год назад вы могли себе такое представить?

— Фульвия не только писала письма.

— А все остальное ваши прихожанки умеют и без нее. Впрочем, что касается подразумеваемой вами житейской стороны, то мне показалось нелишним её несколько облагородить. Многие главы семейств мне за это очень признательны.

— Уж не те ли, что по вашей милости наслаждаются радостями жизни в мусульманском гареме?

Профессор рассмеялся и, пошарив на столе, подтолкнул к посетителю брошюрку, на обложке которой красовался смуглый человек в белоснежной чалме.

— Любопытно, как вы себе представляете эту услугу? Очень короткий маршрут, и совершенно безобидный. Могу рекомендовать даже вам. Посидите с полчасика на ковре с пиалой в руках, в то время как четыре ваши жены, ласковые и умиротворенные, дружно прядут верблюжью шерсть. Местные интеллектуалы усматривают здесь символ примирения противоречивых человеческих страстей.

— Вы и у детей примиряете страсти? Интересно бы узнать, что у них вы сочли нужным облагородить?

— Да, дети, дети… — Профессор трогательно улыбнулся. — Все они ужасно одинаковы. Ходят ко мне гладить кошку. Нет, вы только подумайте: экономят на мороженом и гладят кошку! Лет примерно двести назад одному мальчугану из добропорядочной немецкой семьи довелось целых двенадцать минут играть с котенком и пережить при этом неповторимый восторг. Через два месяца мальчик умер от дифтерита, но туда мы не водим. В маршруте только котенок — пушистый, глупый и удивительно ласковый. Хотите поиграть с котенком, святой отец? Такая очаровательная мордашка, глаз не оторвешь!

Священник закрыл лицо руками и замотал головой.

— Послушайте, Профессор, мне надоело играть в кошки-мышки. Я хочу говорить по существу.

— А чем же мы, по-вашему, занимаемся? — ответил Профессор несколько даже обиженно. — Вы же сами предлагаете темы. А я только и делаю, что добросовестно отвечаю на все ваши вопросы.

— Я хочу говорить о тех моих праведных прихожанах, что по вашей воле стали великими грешниками. Я хочу говорить о тех ваших клиентах, что ходят к вам безнаказанно грабить, убивать, мучить, предаваться самым низким, самым отвратительным страстям…