— Иностранцы… — проговорил Каэтано и сделал паузу, чтобы сделать глоток пива, — это занятно! Мистер Прендик, я полагаю, что и вы от меня скрываете немало интересного. Предлагаю обмен информацией: я вам, вы мне. Без моих сведений вы останетесь хранителем бесполезного богатства… Размер вашей доли мы обсудим позже, а пока мой первый вопрос: когда и какие бродяги досаждали вам по тому же поводу?
Олстон помолчал, взвешивая слова аргентинца. И Каэтано решил показать, насколько глубоко вник в эту историю:
— Бумаги, доставшиеся вам по наследству, были незаконно присвоены. Правда, их присвоили не вы, а дядюшка вашего прадеда, Эдвард Прендик. Он вывез их с острова Ноубл — это западнее Галапагос, эквадорское владение. А принадлежали бумаги физиологу Рандолфу Моро.
— Глупости, — отрезал Олстон. — Старина Эдвард был большой фантазер с причудами. Его записки о приключениях в Тихом океане — плод воображения, он даже стеснялся напечатать их при жизни.
— И сфабриковал бумаги Моро, чтобы подкрепить выдумку, которую было неловко опубликовать?
Олстон недовольно поджал губы:
— Вы стучитесь в стену вместо двери. Эдвард Прендик занимался биологией у Хаксли, ставил опыты. Позже по материалам своих исследований написал нечто вроде повести. И все.
— А иностранцы?
— Да, вот, например, вы. Зачем вы прилетели из Буэнос-Айреса?
— Чтобы купить бумаги или убедить вас разумно воспользоваться ими. Те, кто спрашивал о них раньше (не знаю кто, но догадываюсь), охотно бы заполучили их. Но они не кровожадны; эти скорее подождут, пока представится удобный случай. То-то они вас навещают так упорно… Ну как, будем сотрудничать? У меня есть карта, у вас автомобиль, и доехать мы сумеем только вместе.
— А какую выгоду вы надеетесь извлечь? — Кажется, Олстон стал склоняться к положительному решению.
— Много миллионов, — тихо сказал Каэтано. — Столько, сколько смогут заплатить люди, нуждающиеся в пересадке органов. Вам известно об отторжении трансплантатов? О том, что даже в лучшем случае это происходит через несколько лет после операции? Те, кто следят за рукописями Моро, знают способ избежать этого. Бумаги будут приманкой, чтобы прямиком выйти на них…
Теперь завязался вполне предметный разговор.
— В первый раз это случилось в тысяча девятьсот двадцатом, когда прадед Чарлз вернулся из Индии, — рассказывал Олстон. — Его попросил о встрече человек, которого звали Мердок Монтгомери.
— Тот, кого якобы убили чудища Моро на Ноубле?
— Да, тот самый. Это был спившийся, больной старик. Он ныл и жаловался, что Эдвард бросил его и уплыл на единственной лодке. Просил вернуть бумаги. Чарлз его выгнал. Смешно: Монтгомери был старше, он пережил Чарлза лет на семь. Крепкая кость была у этого пьянчуги. Скитался по южным морям, жил среди дикарей, сидел в тюрьме.
— Дальше, дальше! — торопил Каэтано.
— Дальше была Вторая война. Незадолго до нее… а дед тогда как раз готовился к свадьбе, ему прислал визитку некий… — Тут, услышав фамилию S, Каэтано внутренне возликовал: все сходится, все нити затягиваются в единый узел! — …испанец, доктор медицины, но практиковал он почему-то во французской колонии. Немолодой, но выглядел прекрасно, как говорил дед. Еще дед сказал о нем: «Если бы Шерлок Холмс был брюнетом и брил голову…»
— Ну и что же?
— Ничего. Гость был очень вежлив. Он расспросил о бумагах и посоветовал хранить их как редкий исторический экспонат.
— Туамоту…
— Что?
— Он работал на островах Туамоту, точней, на атолле Таэнга.
— Возможно. Где-то там, в районе Таити. Вы что-то знаете о нем?
— Кое-что, — уклонился от ответа Каэтано. — Но сейчас это не важно. Продолжайте, прошу вас.
Третий любопытствующий о бумагах Моро приходил уже недавно, в 1998-м. Тогда бумаги находились у отца Олстона, и Олстон видел гостя. Чем-то похожий на полинезийца, рослый и стройный мужчина лет сорока, с удивительно красивыми лучистыми глазами. Похоже, метис. Вроде бы он прибыл из Австралии, но имя и акцент — французские, а фамилия — испанская. А в Австралию кто только не иммигрировал — хорваты, немцы, русские!..
— Конечно! Австралиец! — Каэтано не сдержался и встал. — Туда-то нам с вами и придется ехать, мистер Прендик.
И он рассказал Олстону самое главное о S: кто он был, чем занимался в Аргентине в начале XX века и чем кончились его святотатственные опыты над животными и человеком. Хотя вряд ли они тогда завершились.
Выслушав все это, Олстон подумал, что, возможно, мы зря с пренебрежением относимся к энтузиастам зари НТР, которые поднимали в воздух первые цеппелины, вручную промывали радиевую руду, изобретали «лучи смерти» и почти вслепую ставили эксперименты по омоложению организма. Они, эти смельчаки-одиночки, с их всеобъемлющим, цельным, энциклопедичным мышлением и с маниакальной жаждой поиска, вполне могли найти нечто, чего не может увидеть наука XXI века, которая в своей мелочной раздробленности схожа с тремя слепцами из известной притчи: каждый врозь ощупывает уши, хобот и ноги слона.
⠀⠀
Океанографическая станция Финистер на полуострове Кейп-Йорк в Квинсленде — место тихое и уединенное. Судоходный путь из Сиднея в новогвинейский Порт-Морсби — не самый оживленный коммерческий маршрут в здешних водах; корабли обходят Большой Барьерный риф стороной, и у берега царит покой.
По суше к станции Финистер дороги нет — вечнозеленый лес из жестколистных деревьев и колючих кустарников надежно отсекает станцию от слабо обжитой земли зоной в тридцать миль. И до ближайшего города — семьдесят миль. Настоящая глушь.
Но те, кому довелось попасть на Финистер — а таких людей мало, — были очарованы опрятным, ухоженным поселком. Спутниковая связь, причал для катеров, два гидроплана… в общем, легче перечислить, чего нет у жителей станции, чем то, что у них есть. Научная работа, быт и отдых — все налажено.
Станция существует уже полсотни лет, и дружные семьи выходцев из Французской Полинезии, подрядившиеся ее содержать и выполнять программы наблюдения за океаном, вложили в Финистер немало труда и собственных средств; правительство в Канберре всегда радо таким трудолюбивым иммигрантам.
Наверное, если бы не декабрьские муссоны, Финистер могла бы участвовать в конкурсе «Райский уголок Австралии».
Франсуа Гонсалес оставил «торпеду» помощникам (ее надо поднять из воды, подзарядить аккумуляторы и осмотреть двигатель) и направился к рабочему корпусу № 2, на ходу снимая очки для подводного плавания и расстегивая гидрокостюм. Легкая летняя сухость уже сменилась давящим зноем октября.
Филипп приветствовал его коротким взглядом и кивком; они виделись утром, и тогда Филипп обещал закончить работу над листком, что прибыл на катере с еженедельной почтой из Уэйпы. Горючее из цистерн катера уже перекачали в емкости на берегу, продукты разгружены, а листок все еще оставался проблемой — возможно, самой сложной проблемой, с которой жители станции столкнулись за последние годы.
— Какие результаты?
— Бумага ветхая, но химикатами для искусственного старения ее не обрабатывали, — доложил Филипп. — Состав чернил соответствует технологии третьей четверти девятнадцатого века. Анализ почерков подтверждает: писали Моро и Монтгомери. Иными словами, это подлинник.
— Значит, молодой Прендик дозрел и понял, чем обладает. Но ведь кто-то подсказал ему, где нас найти, а?
Филипп оттолкнулся ногой и отъехал в кресле на роликах от стола с нагромождением лабораторной техники. На плоском мониторе замерло изображение: в свете полной луны изжелта-серый солончак, поросший серебристыми волокнами и кое-где залитый застывшими темно-коричневыми потоками; так при большом увеличении выглядел лист из журнала Моро. Изменчивые цветные картины на экране Филипп мог наблюдать долгими часами без устали и тошнотворной рези в глазах; его глаза отличались от глаз всех операторов на планете одной маленькой, но очень существенной деталью. Впрочем, и глаза Франсуа тоже.
