В общем, одна. Богемная тусовка богата на случайные связи, искать в ней что-то большее бесполезно, по себе знаю. Но Маша верила. Вот вроде бы нашелся тот самый, настоящий, на кого можно положиться в любой момент, и вдруг — всё прахом. И наверное, как она считала, по ее вине: из-за устаревших взглядов и всяческих неистребимых комплексов.

Последний такой случай — именно сегодня: тот самый быкообразный тип, с которым я столкнулся в дверях автобуса. Он покатал Машу на своей машине, сводил в дешевый полуподвальный ресторанчик, после чего решил, что на пару часов в постели заработал. Оставил машину на стоянке (поскольку выпил, а гаишники в праздники всегда лютуют) и довез Машу на автобусе до дома. Стал напрашиваться в гости и даже не скрывал для чего. Получив отказ («Нет, не сегодня, нам надо получше узнать друг друга»), бык вскипел и, обозвав Машу фригидной сукой, бросил ее одну на этой остановке…

Мы проговорили уже больше часа. И тут до меня дошло:

— Ты замерзла?

— Очень, — честно призналась она. И затем удивленно добавила: — Но пока ты не спросил, я этого и не замечала.

— Давай я тебя провожу.

— Да мне недалеко.

— Не спорь. Дрожишь вся. Вот что, — я снял куртку, накинул Маше на плечи, — пойдем!

⠀⠀

Подъезд оказался на удивление чистым. Только на двери лифта кто-то старательно вывел черным маркером: «Offspring». Надпись была с ошибкой.

Маша протянула мне куртку, зябко поежилась:

— Спасибо, Джо.

— Не за что.

Надо было, конечно, напроситься в гости на чашечку кофе, скрасить этот вечер ей, да и себе тоже, если быть честным, но… Я молчал.

— Ну… — Похоже, она тоже не знала, что говорить. — Пока.

— Пока, — ответил я грустно.

Маша как-то неуверенно кивнула, повернулась, и каблуки ее изящных лакированных сапожек застучали по ступеням. Я не мог оторвать взгляда от ее стройных ног и машинально считал ступени: раз, два, три… Всего их оказалась семь. Поднявшись на лестничную площадку, Маша зазвенела ключами. Оказывается она жила на первом этаже.

Я продолжал стоять на месте и смотрел снизу вверх. Какое-то мимолетное ощущение… Ну, да! Вроде бы я уже видел ее вот так — снизу вверх. Видел. Когда и где, не помню… точнее, не могу заставить себя вспомнить. Но видел! Ну же, Джо!

Наверное, она почувствовала мой взгляд. Обернулась.

— Ну, так и будешь стоять там? Тогда уж поднимайся.

Я взлетел по ступеням. Маша все никак не могла справиться с замком — теперь было заметно, что она сильно дрожит. Замерзла-таки! В подтверждение этому она вдруг чихнула, запоздало прикрыв рот ладонью.

— Простудилась, — резюмировал я и протянул руку к ключам. — Дай я попробую.

Она передала мне ключи и снова чихнула. В общем, понял я, совсем расклеилась.

Квартирка у Маши была небольшая, но уютная. Небольшая прихожая, сплошь заставленная какими-то резными фигурками, этюдниками и большими потертыми тубусами. Фигурки занимали почти все пространство на трех высоченных этажерках, тубусы и этюдники были составлены у архаичной деревянной вешалки, искусно сработанной под мореный дуб.

Маша то и дело шмыгала носом, а когда я, помогая ей снять пальто, случайно коснулся ее ладони, стало понятно: дело плохо.

— Маш, да у тебя температура! — Я потрогал ее лоб (печка!). — Ну-ка, садись!

Она покорно уселась на видавший виды колченогий табурет, а я, встав на колени, расстегнул липучки на ее сапогах. Она дернулась, хотела было спрятать одну ногу за другую:

— Джо, ну что ты, в самом деле? Я и сама могу.

— Можешь, конечно, можешь, — ворчал я, возясь с непослушными сапожками, которые никак не хотели сниматься. — Вот выздоровеешь и сразу сможешь.

Маша больше не пыталась сопротивляться, лишь изредка хлюпала носом.

Потом мы прошли в ее комнату, оказавшуюся единственной. Не комната, а настоящая студия, таинственная богемная нора, заставленная мольбертами. Два больших, под потолок, окна, завешаны плотными, едва пропускающими свет шторами с гардинами (вот она, плата за первый этаж). Но полоска света из прихожей ровной дорожкой ложится на пол, выхватывая из полутьмы пушистый ковер; похоже, хозяйка, любит расхаживать по дому босиком. Стены увешаны незаконченными, полузаконченными и едва начатыми эскизами, старыми фотографиями. В одном из углов комнаты — карта Московской области, испещренная странными пометками. Над ней скалится африканская маска.

Маша снова чихнула. Уложить бы ее, уложить, согреть. Только куда? Кровати нигде не видно. В центре — свободное пространство, только косолапо расставил подпорки большой мольберт.

— Где же ты спишь? — Но едва сказал это, как заметил у дальней стены узкий диван, накрытый темным пледом. — А, понял!

Наконец я уложил ее и, укутав этим пледом, подоткнул его края под ее тело. Словно в детстве… Она следила за моими действиями из-за полуопущенных век. Встретившись со мной взглядом, несмело улыбнулась. И уже в который раз я оказался заворожен странной, мерцающей глубиной ее глаз.

— Лежи, девочка, согревайся! — улыбнулся ей в ответ. — Сейчас мы перебьем всех твоих микробов могучими лекарствами. Только в аптеку сбегаю. Скажи, где тут у вас эта аптека, я ведь тут… впервые.

— Не надо. На кухне, в шкафу…

Маленькая кухонька больше походила на декорацию к спектаклю о декадансе семидесятых. Центр интеллигентских посиделок. Раковина прижата вплотную к кухонному шкафу, даже скорее шкафчику, плита — к холодильнику, тот в свою очередь — к миниатюрному столику. Над раковиной — сушилка, из глубин которой я извлек трогательную чашку с нарисованным на ней грустным медвежонком. На шее у него — бантик, а в руках плакат с надписью: «I’m blue without you». Неискушенный в английском усмотрел бы в ней некоторую игривость с намеком на нетрадиционную сексуальную ориентацию. Ну еще бы! Дословный перевод: «Я голубею без тебя». Хотя по-русски мы бы сказали так: «Я без тебя скучаю».

Ну ладно, вот и искомая синяя коробочка. Я наполнил водой электрический чайник «Мулинекс» зализанных форм, щелкнул тумблером. Он тут же зажег красный глазок и угрожающе зашумел. Пока это чудовище закипало, я разорвал пакетик, высыпал в чашку порошок. Секунду подумал, потом высыпал и второй.

Когда я принес в комнату исходящую паром чашку, Маша, казалось, спала.

— Проснись! «Скорая помощь» прибыла.

Она открыла глаза, приподнялась на локте, приняла из моих рук питье. Я смотрел, как она пьет маленькими глотками, дует на кипяток, вытянув губы трубочкой.

— По мне, так лучше чаю с малиной, — сказал я. — Не верю я во все эти таблетки и быстрорастворимые аспирины. Одно лечишь, другое калечишь.

Маша сделала еще глоток.

— Фу-у, горячо!.. Ты говоришь, прямо как моя сестра Лизка. У нее муж — священник, отец Захарий. Тоже всем этим средствам не доверяет. Дескать, от лукавого. Его послушать, так лучше чая с малиной, ведра с горчицей да хорошей бани — и нет ничего. И Лизка вслед за ним…

Маша говорила, а я смотрел на нее и улыбался.

— Джо, у меня к тебе еще одна просьба, — сказала она.

— Да хоть сто!

— Там в секретере, внизу, слева — маленький ящичек. В нем всякая мелочевка. Поищи градусник…

Температура и в самом деле оказалась нешуточной: 38,9. Я прямо опешил, но Маша вздохнула легонько:

— Сейчас лекарство подействует, и жар спадет немного. А потом надо будет просто поспать. И все пройдет.

Я недоверчиво хмыкнул, а затем услышал:

— Джо!

— Да.

— Побудешь со мной, ладно?

— Конечно, побуду.

— И когда я засну, ты ведь не уйдешь?

Я чуть не поперхнулся.

— Господи, Маша, конечно, нет.

— Хорошо, — прошептала она и закрыла глаза.

А я подумал, что завтра утром настанет девятое. Девятое марта. Снова — девятое. Мой день. И мне придется уйти. В любом случае — как бы она ни просила меня остаться.

— Знаешь, — сонно пробормотала Маша, — у меня такое чувство, будто я тебя знаю сто лет.

— Да, именно. Спи! — шепотом приказал я, стараясь не выдать удивления.