— Да-а!.. — только и проговорил Стас. Он всю жизнь прожил в Москве и хорошо знал, что обычно означает фраза «вам же хочу помочь». — Юлия, а вы не пишете? — спросил потом.

— Нет. — Она мотнула головой так, что коса свалилась с плеча за спину. — Нет, Станислав, мне все это неинтересно. Пошли они все к черту, мне поровну, за кого они меня считают. Я на мехмат буду поступать.

Стас почувствовал холодный сквознячок на затылке. В своих интервью Мэй всегда поминала математику как несбывшуюся любовь: «То, что литератор зовет бесконечностью, для математика имеет предел, но то, что математик зовет бесконечностью, литератор не в силах вообразить».

Мокрый лесок расступился, впереди возникли шестнадцатиэтажки спального района. Стас перестроился в средний ряд, осторожно косясь на Юлию. Жалко, что не рассмотрел ее как следует там, на шоссе. Кажется, прообраз-то был пошире и в плечах, и в талии. Но это ведь не только от генов зависит, а от другого: от харчей, от моды на женскую красоту — джинсы вместо платьев с оборками. И косу эту она, конечно, специально отрастила, чтобы меньше быть похожей.

А толку-то? Знает ли эта девчонка, что, собираясь на мехмат, она все равно повторяет свой прообраз? Нормальная юная москвичка, младенчество пришлось на перестройку, детство — на экономический кризис, и в то же время никуда не деться — это она. Далласская мегера, знаменитый фантаст, лауреат самых престижных премий… а когда-то Мэй Пинетти, молчаливая черноволосая девочка с большими математическими способностями. Итальянка наполовину, по отцу. Та. А эта? У этой отца не было, зато были две матери: прагматичная диссидентка, которую она так искренне зовет мамой, и знаменитая писательница. Чертовня какая-то!

Юлия-Мэй поймала его взгляд.

— Где вас высадить? — спросил он.

— А вы куда?

Он ответил, что в университет.

— И мне туда же. В главное здание.

⠀⠀

Стас подрулил прямо к ступенькам центрального входа и затормозил у бордюра. Светского прощания, однако, не получилось. Юлия потянула на себя ручку, но тут же прикрыла дверь. Глянула на Стаса, как-то потупилась, обернулась к окну, потом снова к нему.

— Что-то не так?

— Станислав, извините, мне очень неудобно… Можно, я с вами доеду до химфака?

— Так вам на химфак?

— Нет, просто… там один тип. Вон, стоит на цоколе под девушкой.

Стас вытянул шею. У ног бронзовой девушки с книгой действительно стоял парень в сером свитере и модных мешковатых штанах.

— Ага. И что за тип? Маньяк-убийца?

— Ох, если бы! Это Камушкин фэн!

— Вон как даже!

— Полный фэн, то есть вообще безбашенный! Мы с ним встретились на олимпиаде по математике, вот здесь же, а он теперь тут учится на первом курсе. И теперь за мной все время ходит, пристает: чем на самом деле кончились «Легионеры Юпитера»? Эрвин этот погиб или нет? Я знаю, говорит, кто ты, и поэтому что тебе стоит, ты же не можешь не знать! Одно только слово!.. Станислав, пожалуйста! Я его боюсь!

— Ну хорошо, ладно, не волнуй… тесь. — Стас едва не перешел на «ты»: уж очень внезапно ее суровую умудренность уникальным жизненным опытом сменила трогательная просьба о помощи. — Так он что, не понимает, что вы… э, другой человек?

— Он псих, — пояснила Юлия. — У него крыша съехала на этих «Легионерах».

— Серьезно говоря, книга действительно сильная.

Стасу почему-то захотелось заступиться за психа в сером свитере. У него самого когда-то крыша съезжала на «Легионерах». И они с другом Андрюхой до хрипоты спорили, погиб Эрвин или долетел, — им обоим хотелось, чтоб долетел, но придумать хорошее физическое обоснование никак не получалось… Старую Мэй об этом спрашивали чуть ли не в каждом интервью, но она так и не раскололась: предлагала подумать самим. Вспомнив все это, Стас с трудом преодолел искушение задать сей идиотский вопрос своей пассажирке. Ибо псих-то прав: ведь она — это же молодая Мэй Стоун! Она ее генетическая копия — у нее мозги по необходимости должны работать так же. Достаточно вникнуть в ситуацию, описанную в романе, и она догадается. Так?

Да нет, чушь собачья. Она — другой человек. Она выросла в иной культуре, не читала Уитмена и Китса, и неизвестно, читала ли Пушкина. Она не любит фантастику. Она, в конце концов, лет на пять моложе, чем была Мэй, когда писала «Легионеров». Поэтому — молчи, дурак, не пугай девочку!

— Лучше бы она была послабее, эта книга, — помолчав, ответила Юлия. — Он мне надоел, — добавила, имея в виду психа.

— А вы бы сказали ему, что Эрвин не погиб, — с улыбкой предложил Стас, снова обидевшись за фэна.

— Можно, но неизвестно, какие у него дальше возникнут вопросы. Раз ответишь, потом не отвяжешься. Вдруг захочет, чтобы я продолжение писала. С ножом у горла. — Она произнесла это отрешенно, без злости и без юмора, так, как вообще-то не должны говорить столь юные создания.

Они уже повернули к химфаку, и Стас теперь разглядел, что глаза у нее не карие и не серые, а влажно-зеленые — как светлые камушки в холодной морской воде. А у той какие были глаза? Вроде тоже светлые, на фото не разобрать.

— Куда же вы теперь с таким багажом? — спросил он, когда вытаскивал ее рюкзак.

— В общагу. — Она кивнула на главное здание. — Там подруга живет, палатка на самом деле ее. Пройду через зону В.

— Так подруга, может, еще спит?

— Ну, сразу не пойду, подожду полчасика. Посижу где-нибудь в кофейне.

— Кофейни закрыты. Пойдемте, Юля, ко мне в гости, в лабораторию. — Он встретил ее холодный взгляд и улыбнулся: — Про «Легионеров» спрашивать не буду: я, может, и фэн, но не безбашенный. Просто составите мне компанию, попьем кофе вместе. А то мне неудобно, если вы так уйдете.

Она ответила просто:

— Ладно, спасибо.

⠀⠀

В лаборатории, конечно, никого еще не было. Стас снял с полки чайную колбу, залил ее до половины — на двоих — и зажег горелку.

— А можно, я позвоню от вас? — спросила Юлия.

— Да, конечно. Вон телефон.

Он зашел за шкаф и, пока искал сладкие галеты и обломок шоколадки, слышал ее голос.

— Але, мам, это я. Доехала. Я в университете. Все нормально. Не, честно, все хорошо. Еще не заходила, сейчас зайду. Ладно. Постараюсь. Ну целую! — и повесила трубку.

— Через пару минут закипит, — сказал Стас. — Чай, кофе?

— Чай, если можно.

Он удивился: чтобы учащаяся юная барышня ранним утром захотела чаю, а не кофе? Или уже язву заработала?.. Ну да ладно — пусть будет чай. Всыпал заварку, накрыл горлышко куском фольги и укутал колбу полотенцем. Повисла пауза.

— Мама о вас беспокоится? — нарушил молчание. Хотя, отметил, не самая удачная реплика, конечно.

— Мама? Да… — рассеянно ответила она и вдруг добавила: — Мама прочитала где-то, что клоны, ну… что такие организмы стареют быстрее. Если клетка взята у старого донора, якобы там что-то происходит с хромосомами. И к моему возрасту надо присчитывать возраст ее, Мэй. Не прямо, а с каким-то коэффициентом, но все равно…

— Юля, я бы на месте вашей мамы не придавал значения всяким спекуляциям, — произнес Стас нарочито спокойно. — Мало ли что пишут! Я не думаю, чтобы это было точно известно. Откуда?

— Ну да, — также спокойно сказала Юля. — Я и не верю. Ну как это может быть — ДНК же не изменяется?

— Я тоже так считаю.

Так ли? На самом деле Стас слышал о том, что происходит с ДНК у старых организмов, слышал от приятелей биологов, но сейчас ему было спокойнее думать, что ДНК не изменяется… Теперь он понял, что делало сходство таким полным: грусть и отчужденность. Вот что таилось в улыбке американки Мэй, и в усмешке москвички Юлии. Одиночество. Полвека назад: отчужденность молодой женщины, которая полезла в мужской бизнес, — ото всех здравомыслящих граждан, от ученой семьи; и сегодня: отчужденность курьеза, выродка — одиночество человека, которого принимают за кого-то другого. А тут еще это. Да, сейчас он вспомнил: Мэй умерла от скоротечного рака, а предрасположенность к нему вроде бы передается по наследству. Вспомнил, но оставил эту информацию при себе.