— Правда? И на какую?

— На Мэй Стоун.

Похожа — слабо сказано. Он отлично помнил фото писательницы, ее лицо, даже к старости не утратившее некоего ведьминского шарма: округлые скулы, тонкие, не нашего очерка губы и тяжелый, почти мужской взгляд. Все это было известно в определенных читательских кругах не хуже, чем горбатые носы братьев Стругацких или бакенбарды Айзека Азимова.

Так вот, не то что похожа, а просто-напросто то же самое лицо, что на старом черно-белом фото, и тот же ракурс: глядит чуть в сторону и вниз, в атлантические волны, надо полагать. Юная Мэй Пинетти из Далласа, штат Техас, направляется в Европу на теплоходе, потомке «Титаника», чтобы поступить в английский женский колледж. По крайней мере, так она сказала родителям, но мы-то знали еще задолго до первых прорех в железном занавесе, что ни в какой колледж юная Мэй тогда и не пыталась поступать, а вышла замуж за Джона Стоуна (кто бы он ни был) и стала писать научную фантастику. Мэй Стоун, которую иные российские фэны с примитивным юмором называют Майский Камушек, буквально переводя имя с английского (зато «бабушкой фантастики», как, например, Андре Нортон, ее никто не назовет — не идет к ней «бабушка»); она же Кэй Стоун, она же Марк Пинетти — женщин-фантастов в те времена публиковали неохотно… Только Мэй косы не носила, на всех фото она с кудряшками — но кудряшки, однако, такие же черные, то есть на ранних фотографиях черные, а на поздних, времен премии Небьюла, уже с проседью…

— Десять баллов, — с мрачным удовлетворением заявила Юлия. — Угадали. Хотя не так похожа, как могла бы.

— Вы ее родственница?

— Я ее клон.

— В смысле?

— В прямом. Как овечка Долли. Только не шотландской овцы, а Мэй Стоун.

Если это шутка, то несмешная, подумал Стас. А ведь нет, не шутка. Подсадил, называется, попутчицу! И не выкинешь ее под дождь с таким-то рюкзаком… И что теперь делать? Жалко ее, надо хотя бы выяснить, насколько она, так сказать, сдвинутая — а то пропадет в Москве, если начнет рассказывать всем встречным, что она вроде овечки Долли.

— Станислав, держите ваши мысли при себе.

— Я ничего не сказал.

— У вас на лице все написано. Между прочим, это не я к вам лезла с Мэй Стоун, а вы ко мне. Надо было соврать, что родственница, троюродная там внучка или племянница. Хотя я однажды так соврала. Лучше бы промолчала.

— Почему?

— А тип оказался российским агентом Камушкиных наследников. Сразу весь встрепенулся и начал ко мне приставать: имею ли я претензии на долю в наследстве. Я его успокоила, что я, мол, незаконная и с американскими родичами ничего делить не желаю. Но потом все равно боялась одна ходить. Стукнут по кумполу, и привет… А вы-то, Станислав, не имеете отношения к книжному бизнесу? В лицо Мэй знаете, и вообще…

— Нет, не волнуйтесь, я просто фэн. То есть даже не фэн, а так… Любил ее книги в детстве, да и сейчас люблю.

— Фэны тоже бывают разные, — буркнула Юлия. — Извините.

— Ничего. — Стас помолчал и затем осторожно сказал: — Вообще-то мне казалось, что овечка Долли была совсем недавно. Разве такие операции делали столько лет назад? Я хочу сказать…

— Овечка Долли была недавно, — подтвердила Юлия, — а операции делали. Не под контролем Департамента здоровья, конечно, а в частной лавочке. Вы, наверное, слышали, что ничего нового шотландцы не придумали, только мелочи доработали. А на мышах, на лягушках это пробовали еще когда!.. Но такие эксперименты на людях государство не одобряло. Хотя и не запрещало, так что фирмачи делали. Их спонсировала какая-то безумная религия. Ну и с клиентов, конечно, деньги брали.

— И что, Мэй Стоун… — Стас уже не знал, верить или не верить. Действительно, про лягушек-альбиносов из икринки бурой лягушки им биологичка еще в школе рассказывала. И газеты писали что-то такое про индустрию суррогатных матерей на Западе. И про религиозную организацию, финансирующую эксперименты на людях, тоже писали, и про детей от знаменитостей за большие деньги.

— Ну да. Она вообще, как я поняла по маминым рассказам, была дама с большим приветом. Вы извините, Станислав, если что не так… В общем, своих детей у нее не было, вот ей и захотелось, чтобы ее гены остались в генофонде планеты. Не дочек или внучек захотелось, а просто чтобы жили на свете такие девочки. А моя мама еще раньше оказалась в Америке и не смогла вернуться. Так получилось. Она подписала какое-то там письмо, то ли за Тарковского, то ли за Сахарова, и ей в посольстве добрые люди намекнули.

— Ага, — сказал Стас. Он и раньше замечал, что нынешние сопляки ни черта не знают о героических деяниях отцов и дедов-диссидентов, будь это даже их собственные предки.

— Вот. А тогда денег у мамы не было, совсем. А тут объявление в газете, что, мол, приглашаются женщины до тридцати лет, образование и знание языка значения не имеют. Мама пошла, анализы сдала. Ее отобрали вместе с другими, мама говорила, желающих была целая очередь, а осталось всего человек двадцать. А Мэй очень умилилась, что мама русская. У нее же, у Мэй, под конец жизни всякие коммунистические заморочки были, вы знаете? Так она лично пожелала, чтобы именно с мамой все прошло удачно и чтобы она когда-нибудь вернулась в Россию.

— Они с Мэй общались?

— А почему бы и нет? Эта фирма все оформила юридически. В принципе, конечно, это было не против закона. Но знаете, врачебная тайна, этика и все такое… Составили договоры, у мамы экземпляр где-то до сих пор хранится. Мэй подписалась, что не будет публично рассказывать об операции и отбирать девочек у матерей, а все женщины — что не будут претендовать на ее материальную помощь или на долю наследства. Кстати, мама чего-то из ее книжек читала еще раньше, до отъезда. («Легионеров», больше нечего было, машинально подумал Стас.) Она прикинула и решила, что все складывается очень здорово. Дочку она всегда хотела, а что без отца — не беда. Денег ведь заплатили немерено, и на домик хватило, и на жизнь. И была вроде как гарантия, что я не дурой вырасту, раз от самой Мэй Стоун. Короче, все процедуры сделали… Нет, я на маму никогда не обижалась. У нее выбора не было. А когда в Союзе началась перестройка, мама продала дом, купила квартиру в Москве, и мы вернулись. Мне был годик. А когда мне стало четыре, Мэй Стоун умерла у себя в Далласе. Мама потом мне рассказала, что она, хоть и грех, а вздохнула с облегчением, когда прочла заметку об этом.

Ту самую заметку в «Комсомолке», с фотографией Мэй Стоун, Стас помнил прекрасно. Нам было тогда столько же, сколько сейчас Юлии, сообразил он. А ей, значит, было четыре года. То есть не ей, а им.

— Скажите, Юля, а другие девочки? Что с ними?

— Не знаю. Мама после операции не встречалась с другими женщинами и даже фамилий их не знала, только имена некоторых. Эта операция, им говорили, не всегда удается. Точнее, очень редко. Может, других и нет, маме одной повезло… Ха! Это мы только потом поняли, как нам повезло. Мама ведь не представляла, как у нас любят фантастику, — в смысле, не знала, как сильно любят. Она сама не очень увлекалась. А может, раньше и не так любили… В общем, класса с девятого мне жизни не стало. Узнают. Вот такие умные, как вы, Станислав.

— Извините.

— Да не за что.

— А часто узнают?

— Нет, к счастью. Зато когда узнают, то сразу проблемы. Ведь если человек знает, как выглядит Мэй Стоун…

— То он ее агент.

— Не обязательно ее. Один, который меня вычислил, нас с мамой просто достал. Звонит, приходит, меня на курсах подкарауливает.

— А чего он хочет?

— Купить у меня любые мои рукописи — по цене, которую я сама назначу! Ничего себе, да? — весело хмыкнула Юлия. — Хоть детские стихи, хоть школьные сочинения, хоть письма подружкам. Мы сначала пытались как-то отвертеться, но он как-то выяснил про маму — откуда у нее деньги тогда взялись. Мы ему говорим, что у нас нет прав на имя Мэй Стоун, а он — «это моя забота». Мама ему — я расписку давала, а он ей — «но вы же не обещали, что запретите дочери заниматься литературным трудом!» Гад какой-то скользкий. Вам же, говорит, хочу помочь, мне же потом спасибо скажете.