В комнате отдыха нет окон. Авраам, чудодей электротехники, создал искусственное освещение, достоверно воспроизводящее игру света — не света NSC641, а именно солнечного, — так что входящий в комнату отдыха оказывался в комнате земного дома, в солнечном дне апреля или начала мая. Да, Авраам и еще несколько человек хорошо потрудились: изображения Земли, фотографии и полотна, привезенные колонистами, — Венеция, Негев, башни Кремля, усадьба в Португалии, Мертвое море, вересковая пустошь в Хемпстеде, побережье в Орегоне, луг в Польше, города, лесные заросли, горы, вангоговские кипарисы, Скалистые горы кисти Бирстадта, кувшинки Моне, голубые таинственные гроты Леонардо. Все стены комнаты покрыты картинами — здесь десятки картин, вся красота Земли. Пусть уроженец Земли смотрит и вспоминает, уроженец Сиона — смотрит и познает.

Двадцать лет назад, когда Авраам начал развешивать картины, разгорелся спор «Разумна ли вся эта затея? Стоит ли оглядываться на прошлое?» И так далее. Но однажды Араратскую Колонию посетил капитан Марко, увидел комнату отдыха и заявил:

— Остаюсь здесь.

Все Колонии соперничали из-за капитана, но он выбрал Арарат. Ради картин Земли, ради света Земли в этой комнате, озаряющего зеленые поля, снеговые вершины, золотые осенние леса, чаек, летящих над морем, — ради розовых, кремовых, белых кувшинок на синем пруду, ради чистоты красок, настоящих, свежих, ради красок Земли.

Здесь он и спал сейчас, бесстрашный старый человек. Вне этой комнаты, в мрачном, тусклом, оранжевом дневном свете, он выглядел бы просто больным стариком с землистыми, покрытыми венозной сеткой щеками. Здесь можно было понять, как он выглядит на самом деле.

Мириам села возле него, лицом к своему любимому пейзажу Коро, с деревьями над серебристым потоком. Она так устала, что ей хотелось хоть немного посидеть в оцепенении. Сквозь оцепенение сонно, полуобморочно пробивались слова — «Разве не может быть правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже?.. Мириам, правда, разве не может быть?..»

«А я, по-твоему, никогда об этом не думала? — молча взорвалась она, — Кретин! Я, по-твоему, не знаю, что метаболики тяжелы для твоих кишок? А кто, по-твоему, когда ты был от горшка два вершка, перепробовал пятнадцать разных комбинаций, чтобы только избавить тебя от побочных эффектов? Но так ведь все-таки лучше, чем аллергия на все, что есть на этой проклятой планете! Ты, конечно, знаешь больше врача, разумеется! Не давайте мне их! Ты пытаешься..»

Но тут она оборвала свой безмолвный монолог. Геня не пытался покончить с собой. Нет. Не пытался. У него была храбрость, вот что. И голова на плечах.

«Хорошо, — сказала она воображаемому ему. — Хорошо Если ты останешься в больнице, под наблюдением, на две недели, тогда — хорошо, Я согласна попробовать!»

«Потому что, — заговорил другой голос в глубинах ее сознания, — это не имеет значения. Делай, что хочешь, не делай ничего — он умрет. Год, еще год. Ослабленные не могут приспособиться к этому миру. Да и мы не можем, и мы! Мы созданы не для здешней жизни, Геня, дружочек. Мы созданы не для этого мира, и он — не для нас. Мы созданы Землей, для Земли, для жизни под синим небом и золотым солнцем».

Ударил гонг к обеду. Входя в столовую, она встретила маленькую Шуру. В ручке ребенка был букетик мерзких, черно-лиловых местных трав. Глаза Шуры, как всегда, слезились, но она улыбнулась «тете доктору». Губы были мертвенно-бледными в оранжево-красном свете заката, стоящего в окнах. На всех лицах губы были мертвенно-бледными. Лица были усталыми, застывшими, стоическими, когда после тяжких дневных трудов люди все вместе входили в помещение столовой — три сотни изгнанников, жители Араратской Колонии на Сионе, одиннадцатое пропавшее колено.

⠀⠀

Он чувствовал себя неплохо, и Мириам не могла не признать этого.

— Неплохо, — так и сказала она.

В ответ — хитрая улыбка:

— Что я тебе говорил!

— Ах ты умница! А может быть, это только потому, что ты лежишь и ничего не делаешь?

— Ничего не делаю? Да я все утро подшивал для Гезы медкарты, потом два часа играл с Рози и Мойше, потом полдня растирал краски… Кстати, можно взять еще машинного масла? Мне нужен еще литр. Оно растворяет гораздо лучше растительного.

— Да, конечно. Но, между прочим, у меня есть для тебя и кое-что получше. Бумажную фабрику в Малом Тель-Авиве наконец запустили на полную мощность. Вчера пришел грузовик с бумагой.

— С бумагой?

— Полтонны. Я взяла тебе двести листов. Они здесь рядом, в конторе.

Он пулей вылетел из палаты и склонился над пачками бумаги прежде, чем Мириам успела подойти.

— О Господи! — воскликнул он, подняв лист к свету: — Красота! Какая красота!

И она подумала, как часто он говорит «красота» — то об одной, то о другой вещи. Но он никогда не знал красоты — ни разу не видел ее. Да, конечно, эту плотную, грубую, сероватую бумагу будут тратить скупо, разрезая каждый лист на много частей, но пусть Геня рисует на больших листах. Немногое она может дать ему — кроме этой бумаги.

— Когда ты отпустишь меня отсюда, — сказал Геня, обнимая огромную пачку обеими руками, — я поеду в Тель-Авив и нарисую их бумажную фабрику Я увековечу их бумажную фабрику.

— Лучше бы тебе полежать.

— Нет, не хочу, я обещал Мойше обыграть его в шахматы. А кстати, что у него за болезнь?

— Сыпь, водянка.

— Он что — вроде меня?

Мириам пожала плечами:

— У него все было в порядке до этого года Но началось половое созревание — и пожалуйста. Обычная история при аллергии.

— Ну да… А что это такое вообще — аллергия?

— Скажем, сбой при адаптации. Там, дома, детям обычно давали коровье молоко из бутылок Одни адаптировались к молоку, а у других появлялись сыпь, колики, затруднение дыхания. Коровий ключик не годился для их пищеварительного замочка. Ну так вот: сионские протеины — ключи не от нашего замка. Поэтому мы и должны подправлять обмен веществ метаболиками.

— А на Земле у Мойше или у меня была бы аллергия?

— Не знаю. У недоношенных она часто бывает. Ирвинг — ох, он уж двадцать лет как умер! — он был жуткий аллергик. Что только не было для него аллергеном там, на Земле! Болезнь никогда его не отпускала. Бедняга: всю жизнь задыхаться на Земле и умереть от истощения сил на Сионе! Даже четырехкратные дозы метаболиков ему не помогли.

— Ага. Не надо было ему их давать совсем, — сказал Геня. — Только Сионскую кашу.

— Сионскую кашу, серьезно?

Лишь один из местных злаков дает урожаи, которые имеет смысл убирать, но клейкое тесто нипочем не пропекается.

— Я ел ее на завтрак, три чашки.

— Вот так! Кое-кто целыми днями жалуется, — вздохнула Мириам, — а сам набивает желудок всякой дрянью! Как может столь художественная натура есть эту замазку?

— Ты сама даешь ее беспомощным маленьким больным. Я только доел остатки.

— Ох, иди к черту.

— Иду Я хочу порисовать, пока солнце еще высоко. На листе новой бумаги, на целом листе новой бумаги…

⠀⠀

День в клинике тянулся бесконечно. Накануне вечером Мириам отправила Иосифа домой с попуткой, как следует отчитав его на неосторожность он ухитрился перевернуть трактор, подвергая опасности не только свою жизнь, но и машину, — восстановить трактор оказалось потруднее чем тракториста. Юный Мойше вернулся в детский дом, хотя сыпь у него, к неудовольствию Мириам, появлялась снова и снова. Астма Рози боьше не давала о себе знать, а сердце капитана работало исправно, насколько это было возможно; так что в палате не оставалось никого, кроме Гени.

Он лежал на своей кровати у окна, вытянувшись так обессиленно и неподвижно, что Мириам поначалу встревожилась, но цвет лица был нормальным, дыхание ровным — он просто уснул, глубоко уснул, как спят измученные работой люди после тяжелого дня на полях.

Перед этим он работал над картиной. Кисти и краски были уже убраны, он всегда убирал их тщательно и сразу, но картина стояла на складном мольберте Обычно в последнее время, с тех пор как его картинами перестали восхищаться, он скрывал их, прятал от людей. Капитан однажды шепнул Мириам: