— Ну и дрянная мазня! Бедный мальчик!

Но как-то она услышала, что юный Мойше, глядя на одну из Гениных работ, воскликнул.

— Геня, хорошо! Как ты это делаешь?

И Геня ответил:

— Красота — в глазах, Мойше.

Она подошла поближе, чтобы в тусклом послеполуденном свете рассмотреть картину. Геня написал местность, на которую выходило большое окно палаты На этот раз ничего зыбкого, ничего незавершенного, половинчатого, все реалистично, очень даже реалистично Откровенно узнаваемо. Вот хребет Арарата, поля и деревья, туманное небо, складские строения и угол школы на переднем плане. Взгляд ее скользнул от картины к окну. И вот на это ушли часы, дни! Так несправедливо, так грустно, что Геня прячет свои работы, зная, что никто и смотреть на них не захочет, разве только ребенок, вроде Мойше, восхитится…

Вечером, когда Геня помогал ей наводить порядок в процедурном кабинете (в последние дни он вообще много помогал в больнице), она сказала:

— Мне нравится эта твоя картина.

— Я закончил ее сегодня, — уточнил он, — но на эту чертову вещицу ушла вся неделя. Я только начинаю учиться видеть.

— Можно повесить ее в комнате отдыха?

Он взглянул на Мириам поверх подноса со шприцами спокойно и чуть насмешливо:

— В комнате отдыха? Но там ведь на всех картинах — Дом.

— Может, пришло время и для видов нашего нового дома.

— Благородный жест, понимаю. Я не против. Если она тебе вправду нравится.

— Очень, — мягко соврала она.

— Да, вышло ничего себе, — кивнул он. — Но потом я сделаю лучше. Когда научусь видеть модель.

— Это как?

— Ну, понимаешь, нужно смотреть до тех пор, пока не увидишь модель, пока она не раскроет своего смысла. А потом нужно стать ее хозяином.

Он размахивал бутылью с медицинским спиртом, словно широкими, зыбкими движениями очерчивая незримые формы.

— Да уж, кто пристает к художнику с вопросами, получает подобающий ответ. — сказала Мириам. — Болтовня — и есть болтовня. Отнеси картину завтра и сам же повесь. А то, знаешь, художники вечно переживают где повешена картина, как освещена. Кроме того, тебе уже можно выходить. Ненадолго. На час-другой, не больше.

— Раз так, можно мне обедать в столовой?

— Хорошо. И если пойдешь в середине дня, будь так любезен, надень шапку.

— Так значит, я был прав?

— Насчет чего?

— Это был солнечный удар.

— Это мой диагноз, припомни хорошенько.

— Пускай, но ведь я сам догадался, что мне лучше без таблеток!

— Посмотрим. У тебя ведь и раньше так бывало — неделями все в порядке, а потом вдруг ухудшение. Ничего еще не доказано.

— Но факт есть факт! Модель работает. Я прожил месяц без метаболиков и на три килограмма поправился.

— И в три раза поглупел, мистер Всезнайка!

На следующий день, незадолго до обеда, она увидела его вместе с Рэчел. Они сидели на склоне, пониже складских строений. Рэчел не навещала его в больнице. Теперь они сидели рядом, очень близко друг к другу, неподвижно и молча.

Мириам направилась в комнату отдыха. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там с полчаса перед обедом. Какая-никакая, а передышка среди сутолоки дня. Но сегодня там не было обычного покоя. Капитан не спал, а разговаривал с Рене и Авраамом.

— Ну и откуда же она взялась? — В речи капитана звучал резкий итальянский акцент — он начал учить иврит уже четырнадцатилетним, в пересыльном лагере. — Кто ее повесил? — Тут он заметил Мириам — приветливо, как всегда, шагнул ей навстречу, голос его потеплел: — А, доктор! Ну-ка, помогите нам разгадать загадку. Вы знаете здесь все картины не хуже меня. Как вы думаете, когда и откуда появилась еще одна? Смотрите!

«Это Генина», — хотела сказать Мириам, взглянув на картину. Но — нет, картина была не Генина. Правда, это тоже пейзаж, но земной: просторная долина, зеленые, золотисто-зеленые поля, зацветающие сады, широкий горный склон вдали, башня усадьбы или средневекового замка на переднем плане и над всем этим — ласковое, чистое, солнечное небо. Гармоничная, счастливая живопись, хвалебный гимн весне, праздничная песнь.

— Как красиво! — произнесла Мириам дрогнувшим голосом. — Это не ты повесил, Авраам?

— Я? Я только фотограф, я не художник. Посмотри, это же не репродукция. Темпера или масло, видишь?

— Кто-нибудь привез из дома, в личном багаже, — предположила Рене.

— И она пролежала двадцать пять лет? — возразил капитан. — Как? У кого? Мы все знаем, что у кого есть.

— Да нет. Я думаю, — Мириам смутилась и запнулась, — я думаю, все-таки это Геня. Я просила, чтобы он повесил здесь свою картину. Но другую. А это? Как он сделал такое?

— Скопировал фотографию — начал было Авраам.

— Нет, нет, нет! Не может быть! — перебил старый капитан Марко. — Это — картина, а не копия. Это произведение искусства. Все это увидено, увидено глазами и сердцем!

Глазами и сердцем…

Мириам посмотрела — и увидела. Она увидела го, что прежде было скрыто для нее при свете NSC641. Она увидела то, что видел Геня — красоту мира.

— Должно быть, это где-то в Центральной Франции, в Оверни, — отрешенно произнесла Рене.

— Да нет же, — возразил капитан, — я уверен, это возле озера Комо.

— Это Кавказ, — сказал Авраам, — я же знаю, я вырос на Кавказе.

И тут все трое обернулись к Мириам. У нее вырвался странный звук — хрип? смех? всхлип?

— Это — здесь — сказала она. — Здесь. Наш Арарат. Гора. Поля, наши поля, наши деревья. Вот угол школы — ну эта башня. Видите? Это здесь. Наш Сион. Так Геня видит его. Глазами и сердцем.

— Но смотри — деревья зеленые. Смотри, какие краски, Мириам! Это Земля.

— Да. Это Земля. Генина Земля.

— Но он не может.

— Откуда нам знать? Откуда нам знать, что видит дитя Сиона? Здесь, в комнате, мы видим на этой картине наш Дом. Вынесите ее отсюда, и вы увидите то, что видите всегда: отвратительные краски, отвратительную планету, где мы — не дома. Но он — дома. Дома! Это нам, — сказала она, плача и смеясь, вглядываясь в их встревоженные, усталые, старые лица, — нам нужен ключ. Это нам, нам, — она запнулась, и тут мысль ее будто перемахнула некую преграду, — это нам нужны метаболики!

Они смотрели на нее во все глаза.

— Нам нужны метаболики, чтобы выжить здесь, — всего лишь выжить, ведь так? А он, Геня, поймите, он здесь живет! Мы все приспособлены к жизни на Земле, слишком приспособлены к ней, ни для чего другого мы не подходим, но он-то — с ним-то все по-другому. Ошибка природы, аллергик — ведь мо-дель-то немного неточна, а? Модель. Возможны разные модели, бесконечно много разных моделей. К этой он подходит, пожалуй, немного лучше чем мы.

Авраам и капитан по прежнему смотрели на нее. Рене метнула тревожный взгляд на картину и вдруг подхватила оживленно:

— Так ты думаешь, аллергия у Гени…

— Да не только у Гени! Может быть, у всех ослабленных! Двадцать пять лет я пичкала их метаболиками, а ведь у них аллергия именно на земные протеины! Метаболики путают карты. Другая модель! Ох, кретинка! Господи, он может жениться на Рэчел. Они должны пожениться, нужно, чтобы у него были дети. Но если Рэчел будет принимать метаболики во время беременности, то для плода… Я найду решение, найду. А Мойше, Господи, может быть, и он!.. Извините меня, я пойду сейчас же к Гене и Рэчел.

И она исчезла подобно вспышке молнии — маленькая, седая женщина.

Марко, Авраам и Рене остались стоять, глядя ей вслед, а затем обернулись к картине.

— Не понимаю, — сказал Авраам.

— Модели — произнесла Рене задумчиво.

— Она очень красивая, — сказал старый человек, проложивший маршрут Кораблей Изгнания. — Только вот у меня от нее ностальгия.