Но если вдуматься, то все вполне естественно. Увлекался по молодости модными теориями, потом образумился, проявил лояльность — да можно ли придумать что-нибудь зауряднее? Кстати, многие ваши прихожане любят простой сельский труд. Да и вам не мешало бы отдохнуть, вид у вас нездоровый. — Профессор отодвинул портьеру и распахнул окно. — А впрочем, как знаете.

Последнее было сказано тоном человека, уставшего уговаривать. Он неожиданно замолк, сосредоточился и занялся всякими странными мелочами. Внимательно осмотрел хронотрон и, достав платок, оттер на нем едва заметное пятнышко. Затем вернулся к столу и долго переставлял кресла, следуя какой-то своей непонятной системе. Закончив, уселся за стол, сгреб маршрутные книжки, долго и аккуратно сбивал их в стопку, а затем принялся раскладывать на столе, придирчиво разглядывая полученную композицию. Временами он вскидывал голову и, глядя в окно, к чему-то прислушивался. Про посетителя он, похоже, забыл.

После дневного обморока улица приходила в себя. Прошумел автомобиль, и Профессор на миг поднял голову:

— «Тойота»? У него должно быть что-нибудь пошикарнее. Прошлый раз он был на «мазератти». Ах да, вы же не помните.

И он опять вернулся к брошюркам.

Надо встать и откланяться, думал священник. И продолжал сидеть как привязанный. С чем же он все-таки уйдет? Уж больно нелепый получился разговор, да и закончился какой-то ерундой. Один только вопрос. И в любом случае немедленно уходить, иначе совсем нелепо получается.

— Так вы будете сегодня к мессе?

— К мессе? Ах да, к мессе…

Профессор произнес это, словно очнувшись, и его глаза растерянно нашарили гостя. И сразу забормотал себе под нос:

— Да нет, вы мне совсем не мешаете. Сидите, сколько угодно. Даже напротив: актеру нужны аплодисменты. Слабость, конечно, тут я с вами согласен. Но простительная, вполне простительная…

Бормотание его становилось все глуше и глуше, еле слышным. Но вдруг он вскинулся и шмякнул о стол недоразложенную стопку:

— Послушайте, ну почему у вас так все время получается? Почему вы всегда с ним приходите в один день?

— Кто, с кем? — только и смог переспросить священник. Но Профессор уже вновь тасовал книжечки и, забыв про гостя, бубнил себе под нос:

— Такие разные плоды, а зреют вместе. Какой-то фатальный закон, я даже избаловался. Ничего не понимаю, а эту куда? Эта на уголок ляжет, так будет красиво, а эту вот сюда… Чтобы здесь ровненько, а красненькие наискосок…

И священник наконец-то все понял. Вот оно что! Много же ему понадобилось времени, чтобы понять, как все просто и как страшно. А ведь об этом говорила каждая складка неряшливо надетого халата, каждое судорожное движение пальцев, раскладывающих пасьянс из пестрых картинок. У него дрожит левая щека, ноги под столом сведены носками внутрь. И глаза — глаза с застывшим в них неживым стеклянным блеском. Нет, не Господь даровал этим безумным глазам прозрение. Темные, страшные, безымянные силы воплотились в эти руки, в эти глаза, в эту безумную разрушительную волю. И пришли в мир погибелью для человека.

Молча, не дыша и не шевелясь, священник перевел взгляд с Профессора на хронотрон, объединяя их в нерасторжимое целое. И, холодея от ужаса и восторга, понял еще одну вещь.

Он понял, для чего он здесь. Он понял, почему Провидение упорно оставляет их наедине и терпеливо ждет. Понял, для чего на письменном столе лежит массивный, острый, как бритва, резак для бумаги. Единственная вещь на пустом столе! Он, священник, никогда не бил первым и не умел добивать, но сегодня, сейчас он призван к этой великой жертве.

Он призван пожертвовать вечным своим спасением, нарушив самую страшную заповедь. Да может ли быть такое! Ни от кого во веки веков не требовал Он такой великой жертвы, даже от Сына Своего, ипостаси Своей, посланной на величайшие страдания… Но почему он? Почему на этом затерявшемся в бескрайних морях острове, среди изверившихся мирян и тряпичных святых? Но сказано у Павла: и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом… Никакая плоть… Упразднить… Прежде, чем он закончит стопку. Надо обязательно успеть до конца стопки. Подняться и неторопливо одернуть полы сутаны. Рассеянно прогуляться к столу. Потом все должно быть быстро, в одно движение. Сразу не получится, и нужны будут силы добить. Еще, и еще, и еще… Пора уже. Надо все-таки встать. О Господи, да куда ж они делись, мои проклятые ноги!

— Слышите! — Профессор поднял на гостя сосредоточенный взгляд вполне здорового человека. — Кажется, он.

И священник, не без труда возвращаясь в утраченный было мир, услышал за окном шум работающего на холостом ходу мотора. Резко отодвинув кресло, Профессор одним прыжком подскочил к окну и через секунду обратил к гостю бледное лицо:

— Он! По глазам узнал, глаза мертвые! Теперь вот что. Сядьте сюда. Это держите в руках. Спрячьте, чтоб он не увидел. И молчите, ради Бога, молчите!

В душе священника что-то прорвалось и опустошилось. Он покорно дал вытащить себя из одного кресла и затолкать в другое. И с тем же безразличием принял сунутую ему в руки брошюру.

— Вот так, чтобы не увидел! — почти истерично повторил Профессор, уложив брошюру на колени священника и затем накрыв её безвольно подчинившейся рукой.

И перед тем как в дверях появился новый посетитель, Профессор успел отскочить к окну и принял непринужденную позу.

— Я, право, и не надеялся увидеть такого клиента в нашей скромной конторе. Праздник, воистину праздник! Какое сегодня число? Я запомню этот день на всю жизнь.

Вошедший человек оказался высок, костляв и заметно, даже нарочито сутулился. Его красивое лицо с гладкой, миндально смуглой кожей было слегка асимметрично. Прекрасно сшитый костюм болтался на нем, как на вешалке, но ни это, ни забрызганная свежей грязью белоснежная штанина не портили костюма, а придавали ему дополнительный лоск.

Для начала он молча оглядел всех — равнодушными, мертвыми глазами, не загоравшимися от встречи с живым ответной жизнью. Священник неуклюже кивнул и поспешно отвернулся к окну. Профессор съежился и бесцельно переступил с ноги на ногу. Взгляд его заметался по комнате в поисках убежища и юркнул под хронотрон.

Покончив с людьми, сутулый принялся за мебель. Он направился к хронотрону, и священник с Профессором наконец услышали его ровный сухой голос:

— Вот он, стало быть.

Сутулый оглядел хронотрон и попробовал подцепить пальцем его дверцу. Профессор шагнул вперед на подгибающихся ногах, лицо его исказилось испугом, но вмешаться он не посмел, только стоял и с ужасом ждал.

А сутулый, потерпев неудачу с дверцей, равнодушно похлопал хронотрон по боковине и, направившись к столу, ногой отодвинул кресло. С любопытством оглядел выложенный на столе узор, сгреб его в охапку и на секунду замер, услышав под столом глухой металлический стук. Тут он согнулся, как на шарнирах, поднял за цепочку золотой футляр, поднес к уху и сказал вторую фразу:

— Оттикались. — После чего, повернув голову по очереди к каждому из присутствующих, коротко поинтересовался: — Чьи?

Не получив ответа, он пожал плечами и подкинул часы на руке, оценивая их вес. Затем достал несколько кредиток, припечатал их к столу и спросил:

— Ну что там у тебя?

На профессорском лице отразилось неслыханное облегчение:

— Вот, пожалуйста, все к вашим услугам. На все вкусы, так сказать. Казанова, если пожелаете. Для такого гостя отберем самое пикантное. Что-нибудь в строгом стиле? Наполеон при Ваграме. Можно, конечно, и Египет, но там жарко и плохо кормят. Лучше Ваграм. А покушаете за папу Александра Пятого. Выдающийся был гурман, двенадцать трапез в сутки. Вам при вашей комплекции никак не повредит. Можно и что-нибудь сборное, композицию, так сказать. Технические сложности, конечно, но для такого гостя…

Нет, он не сумасшедший, с горечью и стыдом подумал священник. Вот кого я хотел убить: прыгающее, лебезящее, заискивающее, слюнявое ничтожество. И я-то принимал его всерьез! Деревенского придурка, нашедшего самородок и не умеющего им распорядиться!..