— Я жду обещанного проповедника, — напомнил священник, — а вы мне все толкуете о каком-то грязном вероломном чудовище.
— Ну зачем же судить так прямолинейно? Ему не чужды были и высокие чувства. Могли бы вы, например, влюбиться по словесному портрету? А он, представьте, совсем размяк, слушая перебежчиков, наперебой хваливших красоту одной вдовствующей в каком-то калабрийском городишке княгини. Узнав же, что у красавицы небесно-синие глаза — вещь для южных широт отчаянно редкая, — старый корсар совсем потерял голову. Придя под стены города, он потребовал в качестве выкупа пару синих глаз со всем, что к ним прилагается. Калабрийцы — народ мужественный и проторговались почти до обеда, а выкуп тем временем махнул через городскую стену и дал деру. Безутешный жених не стал на этот раз изощряться в наказаниях: всех мужчин перевешал на городской стене, а женщин собрал на площади и велел свей дружине не пропускать ни старую, ни малую. Ребята у него были крепкие и управились в каких-нибудь полчаса. То-то было воя! Он же сам — можете поверить? — ни к одной не притронулся. Только смотрел и грустил. Такая была любовь — лютее смерти. Впрочем, эта неудача надорвала его силы. Так что когда султан сделал его пашой, то он рад был случаю сдать дела и поселиться в Константинополе. Здесь он остепенился, надел ученый колпак и написал трактат о веротерпимости. Кстати, по тем временам весьма революционный — вам будет небезынтересно. Султан заколебался было между крепостью в истинной вере и привязанностью к лучшему советнику, но тут вмешался Аллах и разрешил его сомнения. Султанской дочке вдруг померещилось, что нет в мире ничего краше железной ноги, да так крепко померещилось, что вскоре лучшего советника застукали на женской половине дворца. С него сняли колпак, отрезали нос и уши, а самого по старинному обычаю посадили на кол, где он и проторчал живьем до вечерних звезд. Ибо сам Сатана все не решался распахнуть пред ним свои гостеприимные врата.
— Сказать по совести, не ждал такого царского подарка, — вставил священник.
— И опять забыли отрезать язык! Целый день он тешил мусульман изысканнейшими богохульствами, подарив им со столь неуютной кафедры образцы красноречия. Сделай он вам маленькое одолжение и употреби его на проповедь целомудрия, весь род турецкий о ту пору и пресекся бы.
Профессор отдышался, как после тяжелого циркового номера, и, достав платок, утер вспотевшее лицо. И вдруг подобрался, стал очень серьезен.
— Все? — спросил священник.
— Теперь все. Ступайте на маршрут. Не пожалеете.
— Скажите на милость! Я и не знал, какие бывают проповедники.
— Ступайте, не пожалеете, — повторил Профессор, словно и не замечая раздраженной иронии гостя. — Прекрасная школа красноречия, но не в этом главное. Неужели в вас нет соблазна великомученика? Я даже не говорю о муках физических, хотя их и хватило бы на все адские круги. Но не содрогнется ли ваша душа, пребывая в теле, развратнее и преступнее которого свет Божий не видывал, творящем неслыханные злодеяния, которым вы не в силах помешать? Это ли не высшее страдание! И так долгих тридцать лет. А чего стоит постижение чужой души, для которой тесен был список смертных грехов — так тесен, что по ночам её обладатель стонал и бился головой о стену. Какое глубокое проникновение в суть греха, какую неизмеримую власть над мирянами вы обретете, изведав мучения и страсти, ничтожная доля которых оглушит простого смертного! Хотя я вас понимаю: испить чашу столь крепкого настоя отважится далеко не всякий.
Это был вызов. Священник поднялся и негнущимися пальцами застегнул верхнюю пуговицу:
— Я готов.
Профессор поднялся из кресла и, не скрывая удовлетворения, потер руки.
— Ну вот и отлично! Я сразу угадал в вас подвижника. Сейчас распоряжусь. Стоимость посмотрите в маршрутном проспекте — не помню уж, сколько там полагается. Но платим пополам, как и договаривались.
Священник заглянул в конец брошюры и на минуту замер, ошарашенно пересчитывая вереницу нулей в указанной там стоимости.
— Простите, тут не опечатка? Другие маршруты — там я мог бы занять, а здесь… Да на эти деньги весь остров можно купить!
— Не понимаю, чего вы ожидали. — Профессор недоуменно вскинул брови. — Тридцать полнокровных лет, а не минутные огрызки, коими довольствуются ваши прихожане. А что вы скажете об удивительно запутанной хронопсихической траектории со множеством самопересечений? А вихревые помехи в сопутствующем постороннем металле? Стабильность в таких случаях дается очень недешево, больше половинной скидки никак не могу. Вы же не хотите, чтобы я разорился?
О нет, подумал священник, переживая неслыханное облегчение. Он не станет его разорять.
— Половинная скидка, вы говорите? Да у самого епископа в казне нет таких денег!
— Жаль, очень жаль, — искренне огорчился Профессор. — А я — поверите ли? — ждал вас. Вы молоды и чисты сердцем. Через тридцать лет вы были бы в расцвете сил, и тогда… Ну, ничего не поделаешь. Значит, это суждено не вам.
— Да вы что же, — не удержался священник, — надеетесь найти охотника на этот маршрут? За такие неслыханные деньги — и такую… такую, простите, мерзость? Да вы же распугаете всю клиентуру!
Прежде чем ответить, Профессор задумчиво улыбнулся и выдержал небольшую паузу.
— Вот видите: оказывается, и ваш покорный слуга может быть в чем-то непрактичен. Трудно вам объяснить, но этот маршрут мне очень, очень дорог. Если говорить откровенно, то он для меня дороже всех остальных. Впрочем, вам, святой отец, я могу открыть нечто большее: в нем вся моя жизнь.
Лицо Профессора застыло в гримасе и пошло мертвенно-сизыми пятнами. Он тяжело припал на правую ногу, шагнул к священнику, и тот с ужасом увидел, как безжизненно мотнулся опустевший рукав профессорского халата. Уцелевшей рукой Профессор медленно потянул вверх правую штанину.
— Вся моя жизнь, понимаете? — прохрипел он. — Вся жизнь… А теперь я вам скажу, о чем вы думаете. Сейчас, когда считаете полоски на моем носке. Смотрите: одна, другая, третья… Сказать, чего вы ждете? Сказать?
Сжав подлокотники до побелевших ногтей и вдавившись спиной в кресло, священник сидел и с ужасом ждал, не в силах оторвать взгляда от мучительно медленно оголяющейся щиколотки.
Но тут, бросив штанину и оглушительно хлопнув в ладоши, Профессор развязно, по-плебейски расхохотался:
— Ой, не могу, держите меня! Сознайтесь, что поверили? Ох, ох… Напугал я вас? Напугал?
— Вам это удалось, — признался священник и, приходя в себя, закрыл глаза рукой. — Поздравляю с блестящим сценическим успехом.
— Ну, уж простите старика! — пристыженным голосом произнес Профессор. — Хотел было удержаться, да вот — скука, скукотища смертная! Изо дни в день одни и те же тупые лица, один и тот же набор бесхитростных вожделений. Редко, когда зайдет тонко чувствующий человек, способный, знаете ли, оценить. На радостях и не удержишься.
Он прошелся из угла в угол, виновато вздыхая.
— Не удержишься… А знаете что? Не хотите корсара, так берите Иуду. И бесплатно, раз уж я так перед вами проштрафился.
Все еще чувствуя усталые толчки испуганного сердца, священник горестно усмехнулся:
— И тридцать сребреников впридачу, не так ли?
— А вот этого не понадобится, — вновь оживился Профессор. — Там все уже оплачено. Маршрут начинается несколько позже, когда Иуда купил земельный участок под Елеонской горой.
— Как это — купил участок? Разве он не удавился?
— Только у Матфея, пошедшего, я полагаю, на поводу у собственного литературного таланта. Ведь до чего коротко, емко — до дрожи пробирает: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился»! Да придумай я такое, то и минуты не выбирал бы между художественной правдой и презренными фактами. А факты очень прозаические. Поса́дите виноград, разведете коз, будете растить крепких и красивых детей. Кстати, на Иуду мы вышли случайно. Искали самую безоблачную деревенскую идиллию, а скользнули назад по психотрассе — и, сознаюсь вам, поначалу и сами удивились до крайности. И это при его-то величественной безмятежности духа!
