Во время кайданов меня всегда охватывал страх за жизни друзей. Я столько раз пугалась, когда Араи оказывался в смертельной опасности. И сейчас в голове вспышками пронеслись воспоминания обо всех тех моментах, когда он, балансируя на грани жизни и смерти, оставался абсолютно спокоен.

Как он невозмутимо участвовал в кагомэ и даже сказал, что при возможности готов встать в центр круга последним. Как Араи остался невредимым – без единой царапины и даже без единого пятна на белоснежной одежде – после столкновения с гаки. Как его пырнула ножом одержимая ёкаем девушка, а Араи заявил, что она промахнулась. Как он справился с ёкаем-скелетом из колодца во время э-сугороку. Как Араи укусила ядовитая змея, но на его руке не осталось и следа.

Все те разы, когда Араи заявлял, что кайданы ему не страшны, а в омамори для него нет необходимости… Он говорил правду. Но не потому, что силы оммёдзи способны защитить его от смерти.

А потому, что на самом деле Араи уже был мертв.

Я вспомнила отражение Араи в унгайкё – в зеркале, что показывает всю правду. Я подумала тогда, что ёкай что-то внушил мне, но нет… Он лишь показал, каким, судя по всему, был Араи в момент своей смерти. И это понимание отозвалось в душе новой вспышкой боли.

Меня затрясло, но слез не было, и я начала задыхаться от беззвучных рыданий. Мой друг погиб много дней назад, еще тогда, когда мы даже не были с ним знакомы, и этого уже не исправить. Ничего уже не изменить.

Араи невозможно вернуть.

Более того, он не просто погиб – он стал мстительным духом. А это, пожалуй, даже хуже, чем просто смерть.

И все это время Араи нес свое бремя совсем один. Не деля ни с кем ни свою боль, ни свой гнев.

Кадзуо обнял меня, крепко прижав одной рукой к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, пытаясь сдержать разрывающие меня чувства, и тогда другой рукой Кадзуо успокаивающе провел по моим волосам.

– Не знаю, – честно ответил он. – Но очень надеюсь, что Араи-сенсей вернется. Я… если честно, я чувствую, что очень перед ним виноват. Я уверен, что не должен был позволить Араи-сенсею стать убийцей. – Кадзуо, сделав глубокий вдох, продолжил: – Но на самом деле я не только не хотел, чтобы Араи-сенсей становился убийцей. Несмотря на все… я не мог допустить, чтобы он убил Исао. Я… не мог позволить Исао умереть тогда, когда только… нашел его.

– Понимаю, – негромко отозвалась я.

– Но сейчас нам лучше не думать об этом, – проговорил Кадзуо. – Я до сих пор не могу поверить, что нашел человека, которого искал почти десять лет… Но… Но сейчас нам надо сосредоточиться на том, что мы узнали от Исао. Надо подготовиться к появлению синей луны. Вы все должны выжить. Ты должна выжить.

Я судорожно вздохнула, невольно сжав в руке ткань пиджака Кадзуо. Он был прав. У нас есть более серьезные проблемы, чем сомнения и муки совести. Мы должны придумать план, а точнее, сюжет собственного кайдана. Кроме того, необходимо понять, как его провести, как претворить наш план в жизнь. Нужно найти и предупредить как можно больше людей. А еще решить, каким образом помешать проведению запланированной страшной истории – сотой страшной истории. И, конечно же, подготовиться к встрече со множеством жестоких ёкаев, от которых омамори нас больше не спасут.

– Я очень постараюсь, – слабо улыбнулась я, пытаясь подавить тревогу, льдом обжигающую сердце.

– Я тоже, – отозвался Кадзуо, и в его тихом голосе прозвучала твердая решимость. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты вернулась домой.

В этом городе ни в чем нельзя быть уверенным. Он постоянен лишь в своих разрухе и жестокости. И все же кое-что еще остается неизменным. Вездесущим. Тем, от чего нельзя спрятаться, тем, что пропитало воздух этого города, корнями проросло в иссушенную землю, проникло в каждую трещину полуобвалившихся зданий.

Страх.

Страх за свою жизнь и за жизни других. Страх перед неизвестностью и страх перед болью. Страх, что следующий день для тебя не настанет… и страх, что пребывание в этом аду продолжится.

И хоть это душащее чувство, вцепившись в тебя, не отпускало, в какое-то время его хватка все же становилась слабее. В дни своеобразного отдыха между страшными историями страх благородно делал несколько шагов назад, давая место и другим чувствам. И тут уже от каждого человека по отдельности зависело, что выйдет вперед. Любовь или ненависть, радость или печаль, облегчение или уныние.

Надежда или отчаяние.

Вот только теперь мы лишились даже этой передышки. Теперь каждая ночь могла стать последней.

Кроме того, мы знали о том, что не было известно больше никому во всем этом проклятом городе. Я решила не надеяться, что Хасэгава поделится этой тайной с кем-то еще, даже если встретит других людей. Более того, хоть я и отгоняла эти мысли, все равно не могла не рассматривать тот вариант, что Араи… уже нашел Хасэгаву. Что мог его убить.

Я не знала, способно ли омамори на самом деле защитить человека не только от местных ёкаев, но и от онрё в лице Араи, и страх как за жизнь Хасэгавы, так и за душу Араи не просто угнетал меня: казалось, тревога, превратившись в жидкий металл, наполнила мои вены, сделав тело тяжелым и чужим.

Но я не могла позволить себе впадать в уныние или поддаваться страху. Мы не только должны были подготовиться к последней ночи в этом городе, чтобы она не стала последней в нашей жизни, но и обязаны были рассказать другим участникам игры о том, как все могут спастись. Должны были придумать, как не дать начаться другому, не нашему сотому кайдану…

И все же я понимала, что предупредить всех невозможно. Более того, невозможно убедить всех в правдивости наших слов. От этого понимания бороться с тоской становилось еще тяжелее.

Несмотря на подобные сомнения, мы, немного отдохнув в тишине, которая скорее напрягала, чем давала покой, решили найти хоть кого-то и рассказать о том, что Хасэгава узнал от горной ведьмы.

При этом… произошедшее мы не только не обсуждали – мы вообще не затрагивали эту тему, но я буквально кожей чувствовала колющее напряжение и холодную печаль моих друзей.

Молчаливая невозмутимость Эмири превратилась в мрачность. Кадзуо вновь надел ничего не выражающую маску. Йоко выглядела подавленной, и ее взгляд потускнел, а Ивасаки не находил себе места. И я понимала: это его состояние было связано с тем, что произошло с Араи. Ивасаки не только тяжело переживал уход друга, но и, я ясно это видела, мучился от чувства вины.

И все же полностью избегать этой темы оказалось невозможно, когда меня молнией пронзило воспоминание еще об одном вопросе, ответ на который Хасэгава выяснил у горной ведьмы. Ответом на который поделился со мной одной.

– Я… после всего… что произошло, я совсем забыла рассказать вам еще кое-что, о чем поведала Ямамба. Я узнала об этом в самом начале кайдана про Хиган, и… потом было не до этого, – напряженно и несколько виновато произнесла я, не уточняя, как именно узнала о словах горной ведьмы. Думаю, все и так поняли.

– Не пугай нас, – усмехнулся Ивасаки, но вышло криво.

– Что такое? – взволнованно спросила Йоко, сжав в пальцах тонкую ткань своей рубашки.

– Я узнала, почему именно мы оказались в этом городе. – На этих моих словах в глазах всех, даже Эмири, вспыхнуло удивление, нет, шок, и лишь Кадзуо насторожился. – Не знаю, как мы здесь очутились и что это за место вообще… Но сюда попадают те, кто не ценил жизнь. – Я вспомнила слова Хасэгавы: – «Не важно, свою или чужие».

Эмири задумалась. Йоко, поджав губы, отвела глаза, но я заметила, как их затянули тени. Лицо Кадзуо помрачнело. Ивасаки же непонимающе нахмурился.