Уже наступало утро, и рычащие повозки приближались к страшному замку, в котором, без сомнения, и проживали монстры. Он не походил на большой и гордый замок Таронна из рассказов папы, возвышавшийся высоко на холме, и открытый любым взглядам. Этот замок был низким и хмурым сооружением, едва выглядывавшим из-за собственных стен. Стены, сложенные из идеально ровных серых камней, через равные промежутки разделяли невысокие башенки. Верхушки стен и пространство перед ними занимали страшные серые колючие заросли, лианы которых свернулись в спирали, как пружины.
С башен по обе стороны стальных ворот ударили лучи света, осветив движущуюся колонну. Ворота, громыхая, расползлись в стороны, пропуская повозки внутрь. Клетка проехала к широким дверям зловещего двухэтажного здания, и остановилась. Двери распахнулись, и на улицу выскочила толпа монстров. Вслед за ними вышла человеческая женщина в зеленой одежде и с дубинкой в руке. Ее лицо оказалось смуглым, длинные прямые черные волосы спускались ниже плеч, а глаза. черные глаза глядели холодно и со злобой.
Тзелле глядела на женщину с удивлением. Это люди служат монстрам? Или наоборот? Женщина рявкнула приказ, и монстры отперли дверцу клетки, принявшись вытаскивать детей во двор. Хотя Лилу и другие старшие еще по пути объяснили младшим, что нужно, невзирая на страх, покорно делать то, что говорят монстры, чтобы их не начали снова бить, все это мигом вылетело у малышей из головы. Поднялся гвалт, дети кричали и вырывались, монстры выкрикивали резкие команды, толкали детей строиться в кучу перед дверьми в здание, самых непослушных били дубинками.
Тзелле стащили с коленей Лилу и ее хвост больно шлепнулся на гальку двора. Монстр тянул девочку с собой за руку, голова снова закружилась, и чтобы не упасть, она ухватилась второй рукой за его торс. И тут же взвизгнула от боли, получив по руке дубинкой.
Их кое-как согнали вместе, и принялись заталкивать внутрь, где оказались еще помещения, в которых их толкали туда-сюда, сдирали одежду, запихивали под струи горячей и соленой воды, тащили в комнату с белыми стенами. Там один из монстров, с красным крестом на белой повязке щупал их руками, светил в глаза фонариком, заглядывал в рот и делал другие непонятные вещи.
Большую часть этого времени дети не переставали плакать и вырываться, а монстры ругались и избивали их за малейшее непослушание. Детей били до тех пор, пока те не обессиливали и не прекращали сопротивление.
Тзелле не сопротивлялась — не могла. Голова болела и кружилась, напала жуткая апатия, ведь после того, как не стало папы и мамы, не стало ее деревни и всей жизни, зачем еще сопротивляться? Зачем еще жить?
И маленькая нага покорно шла за своими мучителями, позволила забрать пижаму, последнее напоминание о потерянном доме, зажмурив глаза и понурившись, стояла под струями лившейся с потолка воды. В белой комнате ей заглянули в рот, сообщили, что она не ядовита (будто Тзелле сама не знала), чья-то ладонь больно ощупала шишку на затылке. Потом ей сделали больно в руку большой иглой, заставили ждать в углу. К этому времени она осталась в комнате одна среди нескольких монстров. Всех других детей увели, и выдержка изменила маленькой наге. Тзелле тихонько расплакалась, испуганно глядя на мучителей, и дрожащим шепотом просила их не делать ей больно, ведь она еще маленькая, ей так страшно.
Один из монстров прикрикнул на нее и замахнулся дубинкой. Тзелле съежилась, ожидая удара, но монстр с белыми руками, который осматривал ее, остановил своего товарища, перехватив его руку. Он что-то сказал, и Тзелле не стали бить, а, взяв под локоть, повели в следующую комнату.
Там оказался огромный просторный зал, потолок которого скрывался в полумраке, весь заставленный рядами клеток, в которых сидели дети. Редкие лампы в проходах давали совсем немного света, но его было достаточно, чтобы хорошо разглядеть, что клетки тянутся, сколько хватает глаз, что их не меньше нескольких сотен. Здесь тоже царил шум и гвалт — детей из деревни Тзелле пинками и дубинками загоняли в предназначенные им клетки.
Тзелле тоже привели к пустой клетке. Дверцу открыли, и она, повинуясь первому же требовательному жесту, шмыгнула внутрь, чтобы не показывать непослушания, чтобы монстры не начали снова ее колотить.
Монстры ушли, оставив ее одну. Девочка осмотрелась. Крики вокруг еще продолжались, но в этом углу было потише. Она с ужасом поняла, что не видит знакомых лиц — ни Лилу, ни кого-либо еще из родной деревни, только изможденные лица незнакомых детей, вероятно, из других деревень.
И тогда, сломленная всеми пережитыми ужасами, Тзелле упала на пол, свернулась в колечко, спрятав лицо в хвост, и тихо-тихо расплакалась. Почему? Почему это случилось с ней? Разве она была плохой девочкой? Ведь она всегда слушалась маму, так почему же монстры пришли за ней? Она вспоминала маму, папу, их улыбающиеся лица постоянно мелькали перед глазами. Вся ее короткая жизнь, беззаботная и полная счастья, в последний раз проносилась перед глазами, повторяясь снова и снова, словно короткий ролик, поставленный на повтор. И так продолжалось до тех пор, пока маленькая Тзелле не забылась беспокойным сном.
Потянулись долгие дни в заключении. Первые два дня Тзелле ждала своей судьбы со страхом, зная, что обычно пойманную Добычу незачем держать дольше. Она ожидала, что вот-вот придет большой черный монстр, выберет ее голодным взглядом, откроет дверь клетки, и утащит кричащую и вырывающуюся Тзелле в свое логово, чтобы съесть.
Очевидно, многие дети думали так же. И каждый раз, когда монстры приходили, чтобы забрать кого-то из клетки, начинался крик и метания. Тогда монстры долго били тех, кто сопротивлялся, пока он или она не падали без сил, и тогда все равно утаскивали с собой.
Монстры вообще любили бить детей за любое непослушание. Крики, громкие разговоры, попытки выбраться из клетки или неподчинение. все заканчивалось тем, что виновника вытаскивали в проход между клетками и избивали долго-долго на глазах у всех остальных детей, тихо давившихся рыданиями. Они старательно выбивали из детей хищников любую мысль о сопротивлении, воспитывая тупую запуганную покорность, показывая, что здесь именно они, монстры, настоящие хозяева, и что дети не могут противопоставить им ничего.
И они добивались покорности. Все больше и больше детей послушно выходили из клеток, когда их забирали. Они уходили с монстрами за двери, в окошках которых горел белый свет. Иногда они возвращались, иногда нет. А иногда из-за дверей слышались отчаянные визги и крики, полные муки, и пару раз монстры провозили мимо клеток каталки, накрытые белыми простынями, пропитанными кровью.
Человеческая женщина, которую звали Милли, особенно свирепствовала при наказаниях непослушных. Ее дубинка была не такой, как у обычных монстров. Каждый удар ею делал не просто больно — от него все тело горело, словно охваченное огнем. Большая часть пленников боялась Милли пуще смерти, покорно выполняя любой ее приказ.
Тзелле не была исключением. Когда ее забирали из клетки, Милли заносила над головой проклятую дубинку, и Тзелле плюхалась на пол, съеживаясь и поскуливая, всем своим видом демонстрируя полную покорность. Тогда удара не происходило, Милли громко и четко произносила приказ, и девочка тут же спешила быстро и молча исполнить требование.
Ее водили в белые комнаты, где другие, белые монстры, которые назывались докторами, снова делали ей больно иглами, забирали из пальца капельки крови и совершали другие непонятные вещи. Милли обычно находилась рядом, поэтому Тзелле все так же покорно терпела боль от уколов, сжимая губы и стараясь не издавать ни звука. Она постоянно косилась на надсмотрщицу, стараясь определить в каком та настроении. Когда Милли была спокойна, или улыбалась, разговаривая с докторами, ее лицо было очень-очень милым и красивым, и Тзелле невольно любовалась человеческой женщиной. Но она хорошо помнила, какой злобой оно может искажаться при любом намеке на неповиновение детей, и испуганно отводила глаза, стоило только женщине глянуть в ее сторону. Сердечко девочки испуганно колотилось от страха в такой миг, но Милли обычно не била послушных. Когда процедуры заканчивались, женщина отводила Тзелле обратно в ее клетку.
