Они пугали меня, когда меняли цвет.

Когда темнели, они начинали говорить со мной.

Внутри моей головы.

Шепотом. Шепотом. Шепотом.

— И ты собиралась оставить свою раковую опухоль, когда в очередной раз сбежишь? А? Потому что ты на середине третьего курса химии и вообще не в состоянии выходить из дома, не говоря уж о том, чтобы переезжать!

— В Корке тоже есть больницы, знаешь ли. И, по крайней мере, эта тварь нас там не найдет.

— Я не поеду снова, Кэтрин. Я отказываюсь.

— Прекрасно. Если ты хочешь упрямиться и остаться на своей ферме, валяй. А я уезжаю домой, туда, где безопасно. И беру наших девочек с собой.

— Послушай, давай просто спокойно обсудим это, не принимая поспешных решений.

— Что тут обсуждать? Эта тварь нашла нас, увела моего ребенка, и я уеду, пока она не сделала это снова.

— Да, но она ведь не причинила ей вреда. Просто забрала на пару часов и вернула.

— Без того, чтобы сказать матери! Господи Боже, Майкл, девочки ее даже не знают. Ты не понимаешь, насколько это было опасно? С Лиззи могло случиться все что угодно!

— Лиз? — Кива просунула голову в дверь ванной и улыбнулась. — Вот ты где.

Я нахмурилась, увидев ее. Она никогда мне не улыбалась. Она всегда была на меня зла.

— Ничего ведь не случилось. Она вернула ее без единой царапины.

Улыбка Кивы стала грустной.

— Пошли, — сказала она и протянула ко мне руку. — Поиграем. — Почему? — спросила я, сбитая с толку. — На этот раз. А если в следующий раз она...

— Потому что я хочу с тобой поиграть, — ответила она, широко улыбнувшись. — Ну же, поторопись.

Я обрадовалась, бросила скользкое мыло в раковину, выключила кран и, вытерев руки о пижаму, побежала за ней.

Киве почти двенадцать, а это значит, что у нее большая кровать, как у родителей.

А мне — четыре, и я все еще сплю в маленькой, но мне это не мешает — ведь там живут все мои плюшевые друзья.

— Ты в порядке? — спросила Кива, подождав, пока я зайду, и закрыла за нами дверь. — Ты не подслушивала, да?

— Мамочка злилась, — ответила я и сразу прыгнула на ее огромную кровать.

Кива давно не пускала меня в свою комнату — с тех пор, как я пошла в подготовительный класс, она все время злилась на меня.

Так что сейчас я была счастлива быть здесь.

— Папа тоже злится.

— Да, я знаю. — Она подошла к своему бумбоксу и включила его.

Когда из динамиков зазвучала знакомая песня, я улыбнулась. — Это моя любимая, — сказала я, садясь по-турецки в середине ее кровати. До того как я пошла в большую школу, она часто разрешала мне тусоваться с ней. Так я и узнала всех поп-звезд и певцов. — Я знаю, — сказала она, обернувшись и улыбнувшись мне. — Ты ведь помнишь, как называется эта группа, да? — В ее голосе звучала шутка. — Только не говори, что забыла название лучшей группы на свете.

— Fleetwood Mac, — гордо сказала я, указывая на стерео. — И это их альбом под названием Rumours.

Она ставила его постоянно, и я знала слова песен лучше, чем молитвы, которым нас учили в школе.

— Отлично, — похвалила она, сделав громкость погромче, когда крики снизу стали громче.

— А кто у нас ведьма-королева?

— Стиви.

— А король гитары?

— Линдси.

Улыбка Кивы стала шире.

— А какая моя любимая песня?

— Landslide.

— А у мамы?

— The Chain.

— А твоя?

— Silver Springs.

— А кого еще мы любим? — Моя сестра указала на свою футболку, ту, где была улыбающаяся рожица. Она была в мешковатых джинсах с дырами на коленях, а ее запястья были в браслетах и фенечках. На шее висел кулон в форме серебряного месяца, и я очень хотела выглядеть как она, когда вырасту.

— Подскажу, — сказала Кива, все еще указывая на футболку. — Начинается на N i r...

— Nirvana! — выпалила я, радуясь, потому что она выглядела довольной. Мне нравилось, когда люди были мной довольны. Это делало тепло внутри, не как то жгучее ощущение, когда я заставляла их грустить.

Как папу. Он всегда грустил, когда смотрел на меня, и это было плохо.

Совсем нехорошо.

— Я плохая, Кива?

— Что? — Лоб моей сестры нахмурился, и она странно на меня посмотрела. — Кто тебе это сказал?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Нет, Лиз, — вздохнула Кива и забралась на кровать ко мне. — Ты не плохая.

Ее руки были теплыми, когда она усадила меня к себе на колени, но голос ее был грустным. И это разожгло внутри то жгучее чувство. То, от которого хотелось кричать. Хотелось содрать с себя кожу.

— Ты просто... сложная.

— А почему ты не хочешь, чтобы я училась в твоей школе? — Я повернулась к ней на коленях. — Ты меня ненавидишь?

— Нет, — прошептала она, очень грустно. — Я просто злюсь иногда, вот и все.

— Из-за меня?

Она кивнула.

— Прости.

— Нет, Лиз, это ты прости. — Она крепче обняла меня, и я снова почувствовала тепло и радость. Жгучее, зудящее давление в горле исчезло. — Мне нужно больше терпения с тобой.

— Папа меня ненавидит?

— Нет. — Она прижала меня к себе. — Он просто переживает из-за дедушки и Нелл.

— Кто такая Нелл?

— Помнишь ту странную женщину, что пришла сегодня к обеду с рождественскими подарками? — Она начала распутывать мои волосы. — Ту, из-за которой мама расстроилась, когда узнала, что она водила тебя к реке?

Я вспомнила ту женщину и улыбнулась.

— Мы кормили уток.

— Это папина сестра. — Она продолжила перебирать мои волосы. — Нелл.

— Я не знала, что у папы есть сестра, — ответила я. — Она раньше не приходила.

— Потому что его сестра — сумасшедшая, — объяснила Кива, заплетая мне косу. — Прямо как их отец, пока не умер.

— Ее отец?

— Дедушка Янг.

— А кто такой сумасшедший?

— Это кто-то, кто с ума сошел и слышит голоса, — вздохнула Кива. — Вот почему дедушка утонул в реке, когда папа был ребенком. Голоса велели ему прыгнуть.

— Но я тоже слышу голоса! — Мои глаза расширились. — Я слышу твой голос прямо сейчас.

— Не настоящие голоса, — фыркнула Кива, продолжая заплетать. — Воображаемые.

Она легонько постучала мне по лбу.

— Внутри головы.

— Но та тетя не говорила ни с какими голосами, когда мы кормили уток, — ответила я, нахмурившись. — Она не казалась сумасшедшей. — Наверное, потому что была занята тем, как бы скормить тебя уткам, — ответила она уже обеспокоенно. — Тебе повезло, что она тебя не столкнула в реку.

— Но я еще не умею плавать.

— Вот именно. — Ее голос снова стал грустным. — Вот почему мама так переживала. Она думала, ты не вернешься.

— Из-за того, что мы пошли кормить уток?

— Из-за того, что вы пошли к реке, — передернула ее. — Никогда не оставайся с ней одна.

— Никогда?

— Ни за что. И если она когда-нибудь придет и захочет тебя увести — беги, Лиз.

— Бежать?

— Беги. — Она закончила с косой и повернула меня лицом к себе. — Быстро.

— А как голоса попали в дедушку и тетю? — Я придвинулась ближе. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, они такими родились.

— А вылечиться можно? — Я уткнулась в ее грудь и провела пальцем по щеке — я так любила прижиматься. — Врачи могут убрать голоса?

— Ну, дедушка теперь с Богом на небесах, и ему уже не больно.

— Больно?

— Я имею в виду, что голоса исчезли, и теперь он в порядке.

Я улыбнулась.

Это была приятная мысль.

— А у папы тоже есть голоса? Поэтому он злится?

— Нет, с папой все нормально. — Она тяжело вздохнула. — И он не злится на тебя, честно. Он просто боится, что история повторится. Он просто напуган.

— Из-за меня?

— Нет, Лиз, он не тебя боится. Просто... все слишком сложно, ты еще маленькая, чтобы это понимать. — Она снова вздохнула и погладила меня по щеке, пытаясь улыбнуться, но на этот раз выглядела еще грустнее. — Когда вырастешь, я все тебе расскажу.