— Вот, смотри и учись.

Я сидел и смотрел, как элегантно Экселенц (какое скромное, со вкусом подобранное имя!) берет барьеры и бегает по бревну. Бревно я давно освоил, а если вдруг перепрыгну забор, который Наташке по макушку, то народ сильно заинтересуется скромной полосатой дворняжкой.

В другой раз я не спеша шел по бревну, как сзади вдруг требовательно гавкнули. Черный Экселенц картинно взбегал на бревно и требовал уступить ему дорогу. Ага, уступил, сейчас!

Наташка подбежала к пузатому хозяину:

— Ой, отзовите, пожалуйста, вашу собачку. Сейчас мы быстренько пройдем и не будем вам мешать.

Тот спокойно отхлебнул «Хейнекена»:

— Ты лучше своего кабыздоха убери, а то как бы чего не вышло. Экс, вперед!

— Ну что же вы делаете! — в отчаянии закричала Наташка и бросилась обратно к бревну. — Амур, ко мне!

Экс догнал меня в три прыжка. Развернувшись, я негромко зарычал. У бельгийца от неожиданности разъехались лапы, он шмякнулся грудью о бревно — только зубы клацнули — и позорно свалился на землю. Все замерли. И Наташка, и пузатый дядька, и прочие собаководы, с почтением наблюдавшие за тренировкой Экселенца.

— Ну, сейчас что-то будет, — сказала рыжая тетка, беря на поводок эрделя.

Экс бросился на меня прямо с земли, я шагнул в сторону, и он, не удержавшись на бревне, пролетел вперед несколько метров.

— Взять его, Экс! Фас!

— Ой, не надо, дяденька!..

Бельгиец уже разворачивался для атаки. Я знал, что будет дальше. Эх, потомки, у вас здесь кто больше, тот и молодец! Эволюция.

Экс летел на меня, большой, черный, взбесившийся. Тоненько вскрикнула Наташка. Было инстинктивное желание уступить дорогу и сбоку рвануть клыками шею. Я подавил это желание, но с трудом. И прыгнул с места, когда Экс был уже в паре метров. Мы сшиблись в воздухе, я ударил плечом и грудью. Под звон медалей бельгиец закувыркался по траве. Не давая опомниться, я ударил его еще раз, потом еще. Я катил его, как мяч, катил в сторону пузатого хозяина. Тот выронил пиво, мешок с костями, взмахнул цепью и бросился спасать своего чемпиона.

Тогда я оставил Экса и, припав к земле, пошел на его хозяина. Собаки так не нападают. Видно, я здорово разозлился, если подсознание взяло верх. Цепь, свистнув, пролетела над моей головой. Я метнулся вперед и перекусил ее прямо возле пальцев пузатого. Дядька от неожиданности попятился, споткнулся и рухнул прямо на свою упаковку с пивом.

— Амур, нельзя! Фу! Ты что, Амур?!

Я поджал хвост и на полусогнутых пошел к Наташке. Больше не буду, Наташ, не ругай меня!

— Пойдем-ка домой, реликт.

Дворняжка я, никакой не реликт, ну, посмотри же!

— Пойдем, пойдем.

Она взяла меня на поводок и потащила с площадки…

И потом, уже дома, вечером:

— Мам, я сама видела! Вот такую цепь перекусил! — Наташка показала на пальцах, какой толщины была цепь.

Не слушай ее, мама Таня! Такой цепью слона удавить можно, а та была тоненькая и ржавая.

— Ты не придумываешь?

— Да нет, точно. Все так и обалдели!

Мама Таня покачала головой:

— Да-а… Может, все-таки Алик прав, а?

Они сидели на кухне. Наташка, нахмурясь, разглядывала меня, будто в первый раз увидела. Я распластался на полу, положив голову на лапы, и пытался выглядеть несчастным и обиженным.

— Ну-ка, Амур, чем ты там цепь перекусил? — Мама Таня присела рядом со мной и пальцами приподняла мне губу. — Зубы как зубы. Белые, красивые. Вполне собачьи зубы.

Правильно, ничего необычного.

— Ладно, Наташ, Зато защитник какой у тебя! Только держи его на поводке, раз он такой буйный.

⠀⠀

Ночью была гроза. Не люблю грозу. Видимо, где-то в подсознании остался островок первобытного страха. То есть я ее уже не боюсь, но опасаюсь.

Все уже спали. Я побродил по комнатам, попил водички, выглянул на балкон. Дождь полупрозрачной завесой отгородил нашу квартирку от остального мира. И тут неприятный зуд возник где-то в затылке. Я насторожился. Зуд перешел в прерывистый гул, будто удары далекого колокола слились в один долгий звук.

Пришло мое время. Наташку, конечно, будить не стоит, а то она еще со мной пойдет. Мама Таня? Она спала, свесив руку из-под одеяла. Я лизнул ее пальцы. Безрезультатно. Осторожно ухватил зубами одеяло и потянул. Заворочалась!

— Наташ… Амур, ты что?

Я совсем стянул с нее одеяло и оттащил его на середину комнаты.

— Ты что, сдурел, что ли?

Я жалобно заскулил и оглянулся на дверь.

— Ну что еще? Газ не выключили?

Она прошлепала босыми ногами на кухню, проверила плиту, потом заглянула в ванную.

— Не поняла! Чего тебе надо?

Я подбежал к входной двери и опять заскулил.

— Да? А еще чего изволите? Три часа ночи, а ему приспичило! Ты видел, что на улице делается? Потерпишь!

Я заскулил еще жалобней.

— Тихо ты, Наташку разбудишь!.. Ладно. Сделаешь свои дела, придешь — дверь будет открыта. Понял? И чтобы это в последний раз!

У подъезда, под козырьком, на старом венском стуле сидела баба Катя и смолила папироску.

— Ну что, Амур, не спится? И я в грозу спать не могу. Все войну вспоминаю. Вот такая же погодка была, когда мы в сорок четвертом…

Да знаю я, баб Кать, ты мне уж столько раз про то рассказывала. Однако извини, дела!

— Ну беги, погуляй.

Гроза стихала: молний уже не было, ворчал, уходя, гром, и только дождь хлестал с прежней силой. Фонари вдоль дома едва тлели тусклыми огоньками в кронах мокрых деревьев.

Меня ждали за углом дома, там, где освещения не было вовсе. Я почуял его раньше, чем увидел, и был разочарован, Собака. Ротвейлер стоял, широко расставив мощные лапы. Он не был расположен к переговорам, но все-таки я решил его урезонить:

— Ты не получишь то, за чем пришел. Уходи.

— Меня выбрали, и это хороший выбор. Я знаю, ты не уйдешь с дороги. И не нужно. Ты умрешь первым. — И он слегка присел, изготовясь к нападению.

Интересно, как выглядел наш диалог со стороны? Стоят две собаки, смотрят друг на друга. Ни лая, ни рычания. Игра в гляделки, да и только!.. Я понимал, что он говорит, но его мысли были тяжелыми и ворочались с трудом, как камни в горной речке. Видно, те, которые его выбрали, не стали кропотливо готовить посланца, то есть тренировать, натаскивать. Просто взяли наиболее подходящее для убийства существо и наделили минимальным сознанием. Это ясно. А вот чем его оснастили, сейчас увидим.

Я не чувствовал неуверенности. Там, где я готовился к этой схватке, звери были куда серьезнее.

Заскрежетал металл по асфальту: это ротвейлер, готовясь к броску, выпустил лезвия из когтей. Слишком рано: прыгать будет неудобно! И точно. Он тяжело поднял в прыжке свое тело. Вечный недостаток домашних собак — лишний вес.

Теперь я. Я прыгнул навстречу, но чуть вбок, по ходу переворачиваясь на спину и выпуская когти. Отбил ротвейлеру левую лапу. Посыпались искры (что за железо ему поставили, если крошки летят?). Повернуть голову он не успел, и я рванул снизу — стальными когтями его беззащитную глотку. Противник замер на растопыренных лапах, затем, неловко переступив, завалился на меня.

Он пытался что-то сказать, но мысли, и прежде тяжелые, теперь стали совсем непонятными. Чужое сознание оставило его. Я уловил лишь отчаяние и ужас перед неизбежным.

Я лежал в луже чужой крови, и не было сил подняться. Видит Бог, я этого не хотел. Но он пришел убить Наташку. Не по своей воле, но пришел. Я припомню этого бедолагу, если встречусь с теми, кто прислал его…

Я добрел до водосточной трубы и лег в промоину, чтобы напиться и заодно смыть кровь.

— Ты молодец, приятель. Сделал все, как надо. Теперь пойдем с нами.

А, это те двое! Те, которые когда-то подарили мне новую жизнь! Но не за просто так, а чтобы отправить сюда, за миллионы лет и тысячи километров от моего мира. Чтобы защищать ребенка… Да, они и в прошлый раз появились неожиданно, но тогда я валялся с распоротым брюхом, а сейчас, вполне здоровый, должен был почувствовать их раньше. Избаловался. Привык сладко есть и мягко спать.