— Усилим скелет, мышцы, потренируется полгода, побегает… Нет, я уверен: это то, что надо.

— Какой-то он неуклюжий.

— Неуклюжий? Да он лидер! Он же первым бросился на эту жирафу в перьях!

— Ну, как знаешь. А если не согласится?

— Выбора у него нет. Иначе свои же и сожрут, как только доедят птицу. Всё, начинаем, а то поздно будет.

Возле бьющегося в конвульсиях полосатого тела возникли два человека — внезапно, в полупрозрачном столбе света.

Несколько зверюг, опоздавших к пиршеству, направились к своему неудачливому собрату, но, тут же ткнувшись острыми мордами в невидимую преграду, остановились в недоумении.

Глаза зверя, уже подернутые предсмертной пеленой, прояснились. Он увидел свое распоротое брюхо. Потом взглянул на приближающихся к нему сородичей и попытался завыть. Но сил уже не было.

— Фу, какая вонь!

— Да, ему досталось. Кишки наружу, но это не проблема… Так, ты с его мозгом поработал? Тогда отойди в сторону, теоретик!

Человек присел на корточки, приподнял мокрую от слюны и пены морду зверя и посмотрел в его тоскливые, слезящиеся глаза:

— Ну, здравствуй, приятель, здравствуй. Вот этот теоретик считает, что ты неуклюжий неудачник, а я совсем иного мнения…

⠀⠀

Сегодня меня опять ловили…

Сижу себе в песочнице, ребятню развлекаю. И вдруг слышу: едут. Эту противную машину я уже давно знаю… Ну, точно — заруливает. Давай-давай!

Я решил не прятаться — хватит. С начала весны тут живу, а эти, которые в машине, все норовят меня изловить. Один из них, мордатый с петлей, в прошлый раз все приговаривал:

— Ничего! Мы тебя, буль проклятый, еще поймаем, зуб даю!

«Буль» — это он так меня зовет. Я и вправду на бультерьера похож. Морда клином, а сам побольше да помохнатей, серый в темную полоску.

Мамаши детей похватали — и подальше. Я тоже из песочницы вышел (там города всякие построены, пирамиды — зачем разрушать?). Отошел в сторонку, сел на хвост, жду. Хвост у меня толстый, удобный.

Долго они за мной по двору бегали. Сначала пытались лаской, уговорами. Потом, когда сетка запуталась окончательно, стали всякие слова выкрикивать. Бабки у подъезда уж на что привычные, и те покраснели.

— Зараза! — гневно заключил мордатый, окончательно упарившись, — Все, поехали!

И поехали, то есть уехали. Правда, Жучку приблудную прихватили, не успел я помешать. Хорошо дети не видели, уж очень ласковая была Жучка. Она не за колбасой к ним, которые из машины, пошла — за лаской. Ее кто погладил, тот и друг. Ведь и у людей тоже так бывает.

Тут и Наташка моя из подъезда выскочила. Я сразу к ней, понятное дело. Баба Катя кричит:

— Сегодня опять Амура твоего поймать хотели.

Наташка в слезы:

— А вы б им сказали, баб Кать, что собака не бродячая. — Присела и гладит меня — Амурчик!

— Эх, девонька, кто ж старуху послушает? У них — план, а собака без ошейника. Но я, правда, им кой-чего сказала.

— Я представляю, — смеется Наташка. — Амур, пойдешь со мной в магазин?

Конечно, пойду. Куда ты, туда и я. Один раз две остановки бежал. Ей в книжный надо было, через три квартала, вот и бежал. Кто меня в автобус пустит?

— Наташ, а ты мать уговорила бы: возьмите собачку-то. Небольшая, но смотри, какая серьезная. Как он того кобеля погнал! Боец!

Действительно, с неделю назад забежал в наш двор одичавший доберман. Кидаться на всех начал, ну я его и придавил малость. Мигом все понял.

— Да все никак! — пригорюнилась Наташка. — Ты, говорит мама, поиграешься, и все, а мне за ним ходить… А он, баб Кать, меня и в школу провожает, и из школы ждет!..

У магазина я присел в сторонке, чтоб собаки не косились. Они хоть и чувствуют, что родня, но уж больно дальняя. Это точно. Там, откуда меня взяли, собак не было. И все-таки другие тамошние зверюги на мою сегодняшнюю роль еще меньше подходили. Ведь двухметрового волкодава мама Таня в дом ни за что не пустит. Ну а человека к девчонке не приставишь — заметно слишком.

Наташка вышла из магазина, сумку тащит. Я подошел, зубами за ручки хвать — давай, мол!

— Куда тебе, Амурчик, она ж большая!

А ты дай, и все!

— Ну, держи.

Я в холке и вправду невысок, не выше бульдога. Сумку за ручки взял, на спину забросил и потрусил домой; самое главное — ручки от усердия не перекусить.

К подъезду подходим, а там как раз мама Таня с работы идет. Удачно! Сейчас и проведем атаку по всем правилам.

Баба Катя тоже на нашей стороне:

— Ты смотри, Танюш, золотая зверюга! Сумки на спине носит, скоро у меня папироски стрелять начнет. Взяла бы его к себе — не место ему на улице. Ученый пес!

Я сумку поставил, а сам головой в руку мамы Тани уткнулся: посмотри, какой я!

— У-у, зверище! — И по холке меня треплет. — А кормить тебя чем, а? Вон какой толстый.

Это я-то толстый? Просто конституция такая. Да и ем все, чего ни дай. А не хватит — и что ж: крысы пока не перевелись.

— Мам, ну давай возьмем! — Наташка чуть не плачет. — Пожа-а-а-луйста! Я все делать буду: и убирать, и гулять, и мыть, и прививки.

А я все носом в руки тычусь. Кто тут устоит?

— Ладно, бери своего Амурчика, но смотри у меня!

Что тут началось! Визг, писк, чмоканье. Суровая баба Катя и та разулыбалась. А мы домой пошли. Пятый этаж без лифта, хрущоба двухкомнатная, но все ж не под лавкой во дворе!

И стали меня мыть в четыре руки детским шампунем, сушить полотенцем и феном, кормить гречневой кашей и играть со мной в мяч. Кого не любили, тот не поймет. Для меня охранять эту девчонку — удовольствие! А спать я лег в прихожей. Хотели у двери положить, но тут уж я не уступил: коврик перенес, куда хотел. Отсюда у меня и дверь, и балкон под контролем.

Наутро мы поехали покупать ошейник, поводок и намордник. Наташка просила самый красивый, но на мою морду не всякий налезет. Что подошло, то и купили. А на ошейнике тут же сделали бляшку с гравировкой: «АМУР».

Через неделю случился у Наташки праздник, день рождения. Заявился народ, и меня, чтоб никого не пугал, на кухне закрыли. Я было попытался в щель проскользнуть, но мама Таня строго сказала:

— Сиди тут!

Вечером, когда все разошлись, Наташка меня выпустила и вдруг говорит:

— Мам, а Алик знает, каку нашего Амурчика порода называется!

Про Алика я уже наслышан: это Наташкин одноклассник, и, судя по ее рассказам, хвастун и всезнайка.

— И как?

— Томарктус. Алик говорит: было такое реликтовое млекопитающее, предок современных киноидных!

Мама Таня рассмеялась:

— Откуда твой Алик слова-то такие знает?

— Киноидные, мам, — это собакообразные, — насупилась Наташка. — Кинос — собака по-древнегречески.

Я сидел у стола и провожал жалобным взглядом каждый кусок вкусной еды, проходящий мимо моей морды, и притом старательно изображал, что разговор не про меня. Разве я реликт? Простая дворняжка.

Вдруг мама Таня сказала:

— А он ведь действительно необычный, а, Наташ? Ты посмотри, ему ведь не хочется есть. Он как будто изображает голод.

Привет! Что делать: я привстал и заскулил. Наташка засмеялась.

— Он просто кушать хочет. На, Амурчик!

Я осторожно слизнул с ладони кусок котлеты и, жадно чавкая, проглотил.

— Хорошая собака! Реликт ты наш полосатый!

Фу-у, пронесло.

⠀⠀

Наташка взялась водить меня на собачью площадку. По мне, там тесно и шумно, но с хозяйкой разве поспоришь! Пришлось изображать неумеху. Вначале все шло, как задумано: бревно узкое и скользкое, лестница слишком крутая, а в трубу я вообще не полезу — страшно. Но постепенно, к великой Наташкиной гордости, упорные тренировки пошли мне на пользу.

Пузатый дядька в джинсах с подтяжками приводил на площадку бельгийскую овчарку. Для себя он нес упаковку баночного пива, а для псины — мешочек костей из магазина «Собачий пир», Красивый пес, черный как смоль, звеня медалями, устраивал показательные выступления. И тут уж мешать не моги! Наташка обычно отводила меня в сторонку: