— Почему они летят прямо в огонь?

— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там… — Тут Ренар улыбается.

— Что — там?

— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.

— Жалко, — вздыхает Тони.

— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слез жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звезды светят очень ярко.

— Дядя Ренар, а какие они — звезды?

— Гм… Знаешь, я сам над этим думал. Долго.

— И?

— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?

— Ну… наверное, это такие светлячки. Только они на небе.

— А почему же они тогда не двигаются? — смеется Ренар.

— Потому, что они далеко.

— А почему же мы их видим?

— Потому, что… потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивленно смотрит на Тони. И уже не смеется.

— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звезды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них — миллионы миль.

— И там кто-то живет?

— Наверное. Я там не был… Кстати, вон твоя мама. Нам пора…

⠀⠀

Он развел огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где еще можно увидеть такое огромное чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины — и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Еще не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И все-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мертвые петли Тони не стал: он и птичка Мари еще как следует не подружились. Может быть, все дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти еще пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их даже на дюйм. Значит, что-то не так с двигателем. О, это может быть все, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться…

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и все увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмешь в руки секстант и с точностью до минуты выяснишь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть…

Интересно, кто это придумал — собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звезд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытывать человек, который оказался один-одинешенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой. Тлеющих карликов в расчет не брать, светила вроде Солнца — тоже… Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вновь обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить все, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

⠀⠀

— Посмотри, кто у нас теперь есть! — улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверек слишком маленький, но он в них помещается.

— Откуда?!

— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался. — Ренар нахмурился. — Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.

— Чтобы потом пришли другие глупые люди?

— Не знаю. — Старик пожимает плечами. — По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивленно смотрит на то, как Ренар кормит лисенка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

— Скажи, а для чего их убивать?

— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие — что влезают в амбары. В этом есть смысл, но, понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным — на зависть.

— И это все? — еще больше удивляется Тони.

— И это все, — грустно улыбается старик. — Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнет у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару все-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

⠀⠀

Один, два, три, четыре, пять… Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше… Он представил, как это будет выглядеть. Все очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае — зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушеный с песком…

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь все равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и емкости — до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно-черной масляной жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари конечно же предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что все исправно, значит, ты должен найти еще что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи Боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я ее сниму, то каким образом я поставлю ее обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони начал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счет. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! — и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он сейчас вгрызается в эту половинку! Разрази их гром — он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент — он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жег глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме…

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить — и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чем не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку — и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза — честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулеметы вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, все будет а-ля Версаль — подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет все по-другому! Нет и врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара — пустая и бездушная, ледяная и раскаленная, есть звезды — те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далекие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и все.