⠀⠀

Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал — контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дергать — бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член? Наверное, ничего. Исходов два, один из них летален.

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони еще раз все проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику… Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает легкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам… А ты — здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и еще чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К черту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щелкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на ее место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Все, что угодно, только не парашют! В пустыне это — смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырех с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно все равно, заведется строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведется. В ушах — тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он — как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно — только не туда!

Когда пропеллер крутится, есть право выбора, есть шансы и варианты. Сейчас вариантов только два: либо машина садится, либо… Сверху пустыня похожа на море, и, когда под тобой вибрирует твое кресло, в голову лезут самые интересные метафоры. А когда все молчит, а эти дюны несутся тебе навстречу, пустыня больше всего походит на гигантскую пилу, которая неумолимо приближается к твоему аппарату с полными баками.

Тысяча футов.

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лед. Жидкий лед. Одревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днем чувствуешь себя яичницей, а ночью — Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, Mon Dieu!

⠀⠀

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стекла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно — мокрый спутник смерти. А как же иначе, черт побери? Когда вот-вот уйдешь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чертов Двигатель Прямо в Небе»…

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть на крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек, и это радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так — птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его… Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле?

Ах да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку… Потом из кабины извлек термос, из другого нагрудного кармана — стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. — За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замерзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Черт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Все определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остается в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к ее присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда — в виде мальчишки бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться — страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолета и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

— Пошел к черту, нытик! — ухмыльнулся Тони. — За тебя, птичка Мари! — Он сделал еще глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали свое дело. Захотелось спать — просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться… Давным-давно, когда Тони еще и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом — он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого все сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас — значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое — определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе…

⠀⠀

— Дядя Ренар, а он правда будет летать?

— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? — Старик качает головой. — Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звезд. Тони все время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет — ну, иногда проплывет облако, совсем как борода Ренара, — и все. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.

— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеется — он нередко смеется, когда остается вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живет в своем домике рядом, и Тони ему как родной, и мама — как блудная дочь. Он смотрит на нее сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит — она опускает глаза.

— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.

— Почему?

— А почему одноногие не могут ходить без костылей?

— А…

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждет свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, с каждой минутой их становится все больше, слышен треск, на траву падают живые головешки.